Кола Брюньон полностью

Глаза ее тотчас закатились, лицо заострилось, словно у нее внезапно унесло ветром душу. А я, склонившись над постелью, устремил взгляд на то место, где ее уже не было, и смотрел туда, как в речной омут, в котором на какие-то доли секунды еще бывает запечатлена форма только что затянутого в нее тела, тотчас уничтожаемая вращением воды. Я закрыл ей веки, приложился губами к восковому лбу, сложил на груди трудовые, не знавшие отдыха руки; и оставив потухшую лампу, в которой иссякло масло, без печали отошел от нее и сел рядом с новым огоньком, который должен был отныне озарять дом. Я с умильной улыбкой стерег сон Глоди и думал (как можно запретить себе думать!): «Не странно ли, что вот так привязываешься к такому маленькому человечку? Без нее все неважно. С нею все хорошо, даже самое худшее. Ах, я мог бы и умереть за нее, пусть враг рода человеческого забирает меня с потрохами! Лишь бы она жила, а на остальное мне плевать!.. Не слишком ли? Как так? Я живой и здоровый, владеющий всеми пятью чувствами и еще кое-какими в придачу, в том числе самым прекрасным из всех – Господином рассудком, я, никогда не обижавшийся на жизнь, носящий в своем чреве десять локтей пустых кишок, готовых наполниться съестным во славу жизни, и ко всему этому обладающий здравой головой, крепкими руками, не трясущимися поджилками и тугими икрами, я, работяга хоть куда, бургундец соленый⁸⁰, готов пожертвовать всем этим ради маленького живого существа, которого я даже как следует и не знаю! Что оно такое, в конечном-то счете? Милое крошечное тулово, приятная игрушка, попугай, говорящий с чужого голоса, существо, ничего собой не представляющее, которое только будет, может быть, что-то собой представлять… И вот ради этого «может быть» я был бы готов расточать свое «Я есмь, я есмь здесь, и я есмь доволен, черт подери!» Да дело-то в том, что это «может быть» – лучший из моих цветов, тот, ради которого я и живу. Когда черви вопьются в мою плоть и она истлеет, смешавшись с жирной кладбищенской землей, я воскресну, Господи, в ином обличье, более прекрасном, счастливом и лучшем… Но почем знать, будет ли оно лучше меня? – Будет, потому что встанет на мои плечи и увидит дальше меня, ступая поверх моей могилы… Вам, моим потомкам, предстоит купаться в свете, который более не будет омывать мои глаза, так его любившие, вашими глазами я стану наслаждаться грядущими днями и ночами, встречать годы и века, вкушать удовольствие и от того, что предвижу, и от того, чего мне знать не дано. Все, что меня окружает, тленно, это потому что я сам тленный; я постоянно движусь дальше, выше, несомый вами. Я больше не привязан к чему-то сугубо своему. Борозды тянутся за пределы моей жизни, за пределы моих угодий, они объемлют землю, одолевают пространство и, как млечный путь, покрывают своей сетью весь лазурный небосвод. Вы – моя надежда, мое желание и мое семя, которое я полными горшнями раскидываю по бесконечному будущему».

Середина августа

Стоит ли писать об этом дне? Это черствый кусок. Он еще не переварен. Ну же, старик, не вешай нос, так он легче усвоится.

Летом дождь да ненастье – наш прибыток да счастье. Если так, то я должен был бы стать богаче Крёза⁸¹, ан нет, этим летом вода хлестала, а я остался без порток, как Иоанн-Купала. Стоило мне выпутаться из двойного испытания – Глоди оправилась от болезненного забытья, а моя старуха от земного житья-бытья, – как силы, управляющие мирозданием (видать, там наверху есть какая-то особа, что злится на меня, черт побери! В чем моя вина? Неровно ко мне дышит, вот и мотыжит!), нанесли мне тяжелейший удар, после которого я остался наг, гол как сокол и перемолот с кончиков пальцев до самых бровей, хоть (и это главное) не лишился самих костей.

Болезнь не забрала у меня мою внучку, но я не спешил возвращаться домой и оставался подле нее, еще больше, чем она сама, наслаждаясь ее выздоровлением. Видеть заново обретающего свое здоровье ребенка – все равно что присутствовать при сотворении мира; вселенная представляется вам только что вылупившейся из яйца и питающейся молоком. Словом, я слонялся без дела, вполуха прислушиваясь к новостям кумушек, идущих на рынок. И вот однажды одно из известий зацепило меня, и я, как опытный осел, упреждающий дубинку погонщика, насторожился. Я услышал, что огонь занялся в Кламси в предместье Бёврон и что дома пылают, как хворост. Больше ничего разузнать не удалось. С этой минуты я тоже был как на углях из солидарности с собственным очагом.

– Брось беспокоиться! Дурные вести скоры, как ласточки. Если бы что-то с твоим домом стряслось, ты бы уже знал. О твоем доме и речи нет. В Бёвроне и без тебя довольно ослов… – говорили мне.

Но меня было уже не удержать.

– Мой дом горит… Я чувствую запах гари… – сказал я себе, взял свой посох и отправился в дорогу. – Какая же я безмозглая скотина! – ругал я себя.