Большинство погромщиков, находясь в погребах в состоянии опьянения, слишком поздно осознали грозящую им опасность. Но когда челюсти огня стали смыкаться, пожирая стены и балки, недра постройки превратились в ад, и на поверхность, подобно игристому вину, выбивающему днище бочки, выкатилась волна человеческого сброда. Только некоторые из них горели. Путь им преградила наша стена, задние напирали на передних, образовалась пробка. Из преисподней слышался рев огня и обреченных на смерть. И прошу вас поверить мне, эта музыка не доставляла нам удовольствия! Не слишком приятно слышать, как вопит от боли подвергаемая страданиям человеческая плоть. Будь я просто Брюньоном, обычным человеком, я бы сказал: «Спасем их!»
Но когда ты стоишь во главе какого-то начинания, у тебя нет права ни на сердце, ни на уши. Только на глаза и на разум. На то, чтоб видеть и стремиться к цели, исполнять без колебаний то, что требуется. Спасти этих бандитов означало потерять город, ведь, выйдя из этой заварухи живыми, они превосходили бы числом и силой нас, стороживших их; будучи по существу висельниками, они не остановились бы ни перед чем. Осы в гнезде? Так пусть там и остаются!..
Два столба пламени соединились в одно, сомкнувшись над средней частью здания, треща и рассылая в воздух перья огня и струи дыма…
И вот в эту-то минуту я заметил среди тех, кого зажало у нашей стены, – не в первых рядах, а подальше, у жерла лестницы, среди сдавленных в единое целое, не имеющих возможности двинуть ничем, кроме глаз и ресниц, и воющих – своего старого приятеля Элоа по прозвищу Хромоног, беззлобного бездельника, выпивоху (и как он угодил, боже ты мой, в это осиное гнездо?), который плакал и смеялся, не понимая, что происходит, будучи совершенно сбитым с толку. Шалопай и лоботряс, он заслужил такой участи! Но не мог же я смотреть, как он поджаривается… Детьми мы вместе играли, вместе в церкви Святого Мартина вкушали Тела Господня, были братьями по первому причастию…
Я раздвинул рогатины, вскочил на баррикаду и пошел по разъяренным, кусающимся головам, добрался по этому дымящемуся людскому месиву до моего Хромонога и схватил его за шиворот. «Тысяча чертей! Но как вытащить его из тисков? Надобно порубить его и достать хоть кусок», – мелькнуло в голове. По счастливому стечению обстоятельств (и впрямь, выпивохи пользуются особым расположением Господа, пусть и не все того заслуживают) мой друг детства, находясь на краю ступеньки, качнулся назад, и те, которые поднимались из погреба, приподняли его на своих плечах таким образом, что он перестал касаться ногами пола и остался висеть в воздухе, подобно косточке, зажатой меж пальцев. Помогая себе пятками, чтобы раздвинуть плечи, сжимавшие его бока справа и слева, я смог без труда вырвать из глотки толпы эту косточку, которая вылетела оттуда, словно ее выплюнули. В самый раз! Огонь смерчем поднимался по лестничному проему, как по трубе камина. Я слышал, как шипели тела в глубине топки; согнувшись, огромными прыжками, не глядя, на что наступают мои ноги, бросился я ко входу, таща Хромонога за его сальные волосы. Мы выскочили из пропасти и отбежали подальше, предоставив огню довершить начатое. Однако, чтобы хоть как-то справиться с охватившим нас ужасом, мы надавали тумаков этому скоту, который, уже на пороге смерти, все не выпускал из рук и прижимал к сердцу два покрытых глазурью блюда и фаянсовую плошку!.. Протрезвев, он плакал, и, побросав награбленное, то и дело останавливался и, как фонтан, пускал струю мочи, не переставая кричать:
– Не надо мне наворованного!
На рассвете на месте событий под барабанную дробь, отбиваемую Робине, появился прокурор мэтр Гийом Куртиньон. Его сопровождали три десятка солдат и отряд, составленный из крестьян. Были еще и другие в тот день, посланные магистратом. На следующий день и наш добрый герцог прислал своих дознавателей. Все они потрогали теплый пепел, сделали опись ущербу, подсчитали убытки, добавили к ним собственные затраты на дорогу и пребывание на месте и ушли восвояси туда, откуда пришли…
Мораль сего такова: «Помоги себе сам, король поможет, коль сможет».
