Снова воцарился порядок, пепел остыл, чума забылась. Но город все никак не мог опомниться и оставался как бы раздавленным всем происшедшим. Обыватели не могли изжить страха. Они ощупывали ногой почву, не будучи уверены, все ли они на земле или уже под землей. И чаще всего носа на улицу не показывали, сидя по своим домам, а если и выходили, то передвигались бегом, пробираясь вдоль стен, опустив голову, поджав хвост и шарахаясь от всего. Что и говорить, испытывать гордость не приходилось, как и прямо смотреть друг другу в глаза; на себя-то в зеркало взглянуть не доставляло радости, не то что на других – уж насмотрелись и слишком хорошо узнали себя, врасплох застав свою человеческую натуру такой, какая она есть, без прикрас, которую и показали во всей красе! В городе царили стыд и недоверие. Что до меня, мне было еще более неловко, чем другим: бойня и запах жареного мяса преследовали меня, а мучительнее всего было воспоминание о трусости и о жестокости, которые довелось прочесть на знакомых лицах. Знавшие об этом тайно злились на меня. Оно и понятно, оттого мне было не по себе еще сильнее, чем им, и хотелось сказать: «Друзья, извините, я ничего не видел…», но это было невозможно. Тяжелое сентябрьское солнце довлело над угнетенным городом. Зной и оцепенение конца лета.
Наш Ракен отбыл под надежной охраной в Невер, где герцог и король оспаривали друг у друга честь судить его, так что он рассчитывал, воспользовавшись их распрей, выскользнуть у них из рук. Что до меня, господа из власти были так добры, что закрыли глаза на мое поведение. Вроде бы, спасая Кламси, я совершил два или три тяжких преступления, за которые мне, по меньшей мере, грозило отправиться на галеры. Но поскольку оные преступления не были бы совершены, если бы сами эти господа, вместо того, чтобы удрать, остались в городе и исполняли свои обязанности, ни они, ни я не стали раздувать огонь. Не люблю я путаться с правосудием, и все тут. Можно чувствовать свою правоту, но стоит попасть в судебные жернова, уже ни в чем нельзя быть уверенным. Стоит пальцу застрять в этом чертовом механизме, пиши пропало, руки лишишься, как пить дать! Без колебаний проститесь с пальцем, если не хотите, чтоб всего затянуло… Так что между мной и ими, притом что ничего не было сказано, было условлено: я ничего не совершил, они ничего не видели, а совершенное той ночью под моим руководством было сделано ими. Но хочешь не хочешь, а стереть из памяти разом то, что произошло, не выходит. Нет-нет, да и вспомнишь, а от этого не по себе становится. Я читал об этом во всех направленных на меня взглядах, меня боялись, я и сам себя боялся, боялся своих деяний, боялся того Кола Брюньона – незнакомого мне, какого-то другого, которым я был недавно. К чертям Цезаря, Аттилу и всех прочих блестящих предводителей! Предводитель пьяных застолий – еще куда ни шло. Но военных действий – нет и нет, это не мое!.. Словом, я был пристыжен, согбен и устал, на сердце лежала тяжесть, угрызения совести давили и угнетали.
Все мы рьяно взялись за работу. Работа, как губка, впитывает стыд и горе. Работа душу облекает новой кожей, а тело наполняет новой кровью. Работы хватало, столько повсюду было разрухи! Но что помогло нам больше всего, так это земля. Никогда прежде не бывало такого изобилия плодов и зерна, а венцом всего был сбор винограда. Казалось, мать-земля хотела вином вернуть нам кровь, которую вобрала в себя. Почему бы и нет, в конце концов? Ничто не теряется безвозвратно, не должно теряться. А если чему-то и суждено потеряться, куда оно уйдет? Вода падает с неба и туда же уходит. Почему бы и вину так же не совершать кругооборот между землей и нашей кровью? Это тот же сок. Я – лоза, или был лозой, или буду ею. Мне было бы приятно так думать, я хочу быть лозой и предпочитаю всем другим формам бессмертия превратиться в виноградник или плодовый сад и чувствовать, как моя плоть под летним солнцем наливается и превращается в прекрасные круглые и такие сочные виноградины черного бархатистого сорта с лопающейся кожицей, которые так и просятся на язык. В этом году виноградная лоза соком исходила, а земля всеми своими порами кровоточила. Бочек не хватало, а потому сок оставляли бродить и в лоханях, и в корытах для стирки, и даже не давили! Мало того, случилось вообще нечто неслыханное: один старик из Андри, папаша Кульмар, не смог справиться с урожаем и стал продавать за тридцать су бочку винограда при условии, что покупатель сам соберет его. Вообразите себе наше волнение, волнение тех, кто не в силах хладнокровно видеть, как пропадает божья кровь! Так что чем терять, лучше было пить. Ну а коль мы люди долга – размышляли мы недолго. Но то был Геркулесов труд, и не раз Геркулес, а вовсе не Антей88 припадал к земле. Хорошим во всей этой истории было то, что мысли наши сменили одеяние, прояснились и посветлели.
