А все ж-таки не до конца, что-то еще оставалось на дне стакана, словно бы осадок с неприятным привкусом; мы по-прежнему не сближались друг с другом, сторонились сосед соседа и присматривались друг к другу. Кое-какой апломб в манере держать себя вернулся (хоть и шаткий), но подойти к соседу близко не решались; пили в одиночку, смеялись тоже, а это очень нездорово. Так могло бы еще долго продолжаться, и было непонятно, как выйти из положения. Однако случай – хитрый малый. Он умеет найти настоящее средство, которое сплачивает людей, а именно объединяет их против кого-то. Любовь тоже сближает, но все же всех превращает в единое целое только враг. А кто наш враг? Ясное дело: наш господин.
Так вышло, что этой осенью герцог Карл пожелал помешать нам повеселиться вволю. Это было уж слишком! Черта с два! Вдруг разом не осталось ни одного подагрика, ни одного хромого или безногого, у которого не появился бы зуд в икрах. Как всегда, поводом послужил Графский луг. Этот прекрасный луг – наша застарелая заморочка. Раскинулся он у подножья холма Крок-Пенсон, недалеко от городской заставы, по его границам небрежно, извилистым путем в виде серпа струятся воды Бёврона; вот уже добрых триста лет оспаривают его, с одной стороны, – огромная пасть господина де Невера, с другой – наша пасть, что поменьше, но умеющая не выпустить того, во что вцепилась. Никакой враждебности ни с одной из сторон; спор ведется шутейно и вежливо. Вслух говорится: «Мой друг, мои друзья, мой господин…», однако каждый стоит на своем и не уступает ни пяди. Если честно, в суде мы ни разу не одержали верх. Трибуналы, бальяжные суды89, Мраморный стол90, кто только не выносил постановление за постановлением, из которых следовало: наш луг не наш. Как известно, правосудие – это искусство за деньги уметь называть белое черным. Это нас не слишком беспокоило. Какое там решение вынесено, неважно, главное – не выпускать из рук то, что имеешь. Черная корова или белая – береги ее, мил человек, пуще глаза. Мы и берегли наш луг и не уступали его. И до того это было удобно! Вы только подумайте! Это единственный луг в Кламси, который не принадлежит ни одному из нас. Принадлежа герцогу, он принадлежит всем. Так что мы без зазрения совести можем его портить. Одному Господу известно: в этом мы себе не отказываем! Все, чего нельзя делать у себя, позволено делать там: строгать, пилить, набивать тюфяки, вычесывать старые ковры, оставлять хлам, играть, гулять, пасти коз, танцевать под звуки виелы, набивать руку в стрельбе из аркебузы, стучать по барабану, а ночью еще и любви предаваться в траве, засоренной бумажным мусором вместо цветов, под шепот реки Бёврон, которую ничем не удивишь (чего она только не повидала!)
Покуда был жив герцог Людовик, все шло хорошо: он делал вид, что ничего не замечает. Это был человек, понимавший: чтобы лучше управлять лошадьми, не надо слишком натягивать поводья, то же касается и простонародья. Ну что ему жалко что ли было позволить нам питать иллюзию свободы и собственной силы, если на самом деле хозяином был он? А вот его сынок страдает тщеславием, для него главное не быть, а казаться (оно и понятно: он – полное ничтожество), он хорохорится, подобно петуху, стоит нам пропеть кукареку. А ведь французу пристало петь и насмехаться над своими хозяевами. Если он не будет насмехаться, то поднимет бунт – не по вкусу ему подчиняться тому, кто желает, чтобы его всегда воспринимали всерьез. Мы, французы, любим только то, что можно высмеять. Поскольку смех уравнивает нас. Но этот недоросль вздумал запретить нам играть, плясать, топтать и портить траву на Графском лугу. И надо же было ему выбрать такой момент! После всех несчастий, выпавших на нашу долю, когда ему следовало скорее облегчить нам груз налогов!.. Ну мы ему и показали, что кламсийцы не из той породы дерева, которая только на хворост годится, а из твердого дуба, в который топор с трудом входит, а когда вошел, то его потом из него не вытащишь. Не пришлось даже никого уговаривать. Меж всеми нами установилось полное единодушие. Отобрать у нас наш луг! Отобрать подарок, который нам пожаловали или который мы сами себе присвоили (это одно и то же: добро, которое было украдено и три сотни лет хранилось, становится в триста раз более святым и священным), отобрать добро, тем более дорогое, что оно изначально не было нашим, которое мы сами сделали таковым, шаг за шагом, день за днем, медленно и верно, отобрать единственное добро, которое нам ничего не стоило, кроме разве труда по его присвоению себе! Эдак вообще пропадет охота что-либо брать! А зачем тогда жить? Ежели мы уступим, наши мертвые перевернутся в своих могилах! Честь города сплотила нас всех.
