Словом, в этот день четверо моих молодцов собрались вместе у меня. Радости это им доставляет мало. Они друг друга недолюбливают, и, мне кажется, единственная связь между ними – это я. В наше время уходит все, что некогда объединяло людей: дом, семья, вера; всякий считает, что правда на его стороне, и всякий живет сам по себе. Я не собираюсь строить из себя старика, который всем возмущается и брюзжит, считая, что на нем закончится мир. Мир-то найдет способ уцелеть; мне кажется, молодые лучше стариков знают, что им нужно. А стариковское дело неблагодарное. Мир вокруг тебя меняется; и если ты не меняешься с ним, то места в нем тебе нет! Я с этим не согласен. Я сижу себе в своем кресле. И кто бы что ни говорил, остаюсь в нем. А если для того, чтобы тебя с него не согнали, требуется поменять направление мыслей, что за беда, поменяю, сумею приспособиться, но останусь (это само собой) прежним. А покамест наблюдаю из своего кресла, как мир меняется и молодежь спорит; я им дивлюсь, а сам тихонько дожидаюсь, когда смогу направить их туда, куда угодно мне…
Итак, сыны мои расселись вокруг стола, вот они все передо мной: направо – Жан-Франсуа, святоша; налево – Антуан-Гугенот, тот, что живет в Лионе. Сидят, не глядя друг на друга, оба скукожились, напряжены, приросли к сиденьям. Жан-Франсуа, кровь с молоком, полнотелый, с жестким взглядом и улыбкой на устах, без умолку трезвонит о своих делах, бахвалится, кичится своими деньгами, успехами, превозносит свое сукно и Господа Бога, помогающего ему его сбывать. Антуан, со сбритыми усами и остроконечной бородкой, мрачный, прямой и бесстрастный, повествует, ни к кому не обращаясь, словно сам с собой, о своей книжной лавке, о своих путешествиях в Женеву, о своих деловых и церковных связях и тоже хвалит Бога, но другого. Каждый дожидается своей очереди, и только тогда заводит свою песню, не слушая собеседника. Но под конец оба, задетые за живое, заговаривают о том, от чего может слететь с катушек собеседник: один – о продвижении истинной веры, другой – о преуспеянии веры истинной. При этом они по-прежнему не смотрят друг на друга и не шевелятся, словно у обоих свело шеи; со свирепым видом, резко и визгливо вещают они по очереди о презрении к Богу противника.
Между ними стоит и смотрит на них, пожимая плечами и фыркая, мой сын Эмон-Мишель, сержант Сасерморского полка, сорвиголова, неплохой малый. Ему не стоится на месте, он вертится, как зверь в клетке, барабанит по оконной раме или напевает: «Ату его, ату…», понукая их, потом замолкает, разглядывает старших братьев, затянувших спор, разражается хохотом им прямо в лицо и резко встревает в их спор, заявляя, что два барана, помеченные один красным, другой синим крестом, одинаково вкусны, если жирны, и что они дождутся…
– Едали мы и не таких!..
Анис, мой младший сын, с ужасом взирает на него. Удачно названный101, Анис пороха не выдумает. Споры его беспокоят. Ему все трын-трава. Для него счастье состоит в том, чтобы день-деньской спокойно зевать и бить баклуши, а политика и религия – суть дьявольские изобретения, придуманные для того, чтобы нарушать хороший сон разумных людей или будоражить разум людей сонных… «Дурно или хорошо то, что у меня есть, раз оно у меня есть, к чему менять? Если ты продолжительным лежанием обмял ложе, значит, сделал его удобным для себя. К чему тебе новое ложе?..» Но хотел он того или нет, его ложе иногда перетряхивалось. И, чтобы обеспечить себе покой, этот кроткий человек в своем негодовании рад был бы выдать всех смутьянов палачу. Пока он с испуганным видом слушает чужие речи, а как только спорщики повышают тон, втягивает голову в плечи.
