Матильда совершенно протрезвела, поэтому тишина, царившая в доме, сразу показалась ей странной. Если бы Жасент уже побывала в кухне, печка пыхтела бы куда громче… Не слышно было ни звука – ни писка новорожденного, ни отголоска чьих-то слов, пусть даже и произнесенных шепотом. Внезапно свинцовая тяжесть обрушилась на плечи знахарки. От волнения в горле у нее пересохло, и она перекрестилась, обуреваемая страшным предчувствием. «Что-то не так! – подумала Матильда, испытывая животный ужас. – Господи, защити нас! Пресвятая Дева Мария, сжалься!»
Каждый шаг давался ей с огромным усилием, однако Матильда все же дотащилась до мастерской. Ей самой казалось, будто она живет и перемещается в кошмарном сне – очень медленно, из последних сил, словно ее преследует опасность, а она не может бежать достаточно быстро, чтобы от нее спастись. Дверь в комнату была приоткрыта, и оттуда веяло все той же жуткой тишиной. Напряженная до предела, знахарка вошла, в душе опасаясь, что в комнате, некогда такой веселой, не осталось ничего живого. А ведь совсем недавно тут размеренно стрекотала швейная машинка, болтали и смеялись сестры…
– Альберта? – позвала Матильда, вглядываясь в бесстрастное лицо роженицы – воскового оттенка, с закрытыми глазами и легкой благостной улыбкой на губах, которые никогда больше не разомкнутся.
«Господи, нет! Только не это!»
Знахарка сдернула одеяло и увидела под ягодицами роженицы большую лужу крови – отвратительное огромное пятно, объясняющее, что случилось. И тогда Матильда закричала – изо всех сил, прижав руку к груди. Это был рев обезумевшего зверя. Вопль возмущения, непонимания, неверия перед лицом несправедливой смерти, постигшей Альберту, и неизбежности, которая напомнила ей о многих других смертях: о Леоне, которого она так любила, будучи шестнадцатилетней; об Эмме в красном платье; о детях и стариках, жизнь которых унесли пожары 1870 года, суровые зимы и эпидемии, лютовавшие пятнадцать лет назад, в Первую мировую…
Крик отчаяния поставил на ноги весь дом. Лестница затряслась под тяжестью бегущих ног, и молодежь ворвалась в коридор первого этажа – впереди всех Жасент с Сидони, обе в ночных рубашках, за ними по пятам – Лорик.
– Младенец! Где младенец? – всплеснула руками Матильда, встретившая их на пороге мастерской. – Господи, бедные мои дети, какое несчастье! Мадам Альберта умерла! И маленький Калеб пропал из колыбели. Я думала, он тут, с матерью!
– Мамочка! – заголосила Сидони, бледнея.
В следующее мгновение она потеряла сознание. Лорик подхватил ее в последнюю минуту, так что она не ударилась головой об пол. Юноша застыл на месте, оторопевший, не способный пошевелиться. И только Жасент влетела в комнату, оттолкнув знахарку в сторону. Открывшаяся картина ее обескуражила. Если бы не эта мертвенная бледность, можно было бы подумать, что Альберта спит.
– Матильда, что тут произошло? – слабым голосом спросила Жасент. – И где папа?
– Господи, мне-то откуда знать?
Где-то рядом, в шаге от них, пискнул младенец. Это Пьер спустился на первый этаж с крошкой Калебом на руках. Лорик, который все еще удерживал в своих объятиях бесчувственную Сидони, вскрикнул от изумления. Жасент подбежала к мужу, говоря на ходу:
– Я вспомнила! Папа около часа назад принес мне Калеба и попросил подержать его немного у себя, потому что малыш плачет и мешает маме спать.
И, ничего к этому не прибавив, молодая женщина ринулась в кухню. Зовя отца, она резко отдернула занавески с ближайшего окна. По-прежнему шел снег, и знакомые очертания дворовых построек исчезли под заносами, превратившись в округлые белые глыбы.
– Боже мой, папа… – прошептала Жасент.
– Пойду его поищу! – вскричал Пьер, передавая младенца Матильде.
– В пижаме?
– Ничего, надену куртку с капюшоном и ботинки, – отвечал он.
В тот же миг раздался душераздирающий стон – это пришла в сознание Сидони. Опираясь на Лорика, она неверными шагами направилась к сестре и зятю.
– Жасент, скажи, это правда? – жалобно спросила она. – Ты же видела маму! Ради всего святого, скажи нам, что она не умерла!
– Иди и поцелуй ее на прощанье, Сидо! И ты тоже, Лорик. Увы, никаких сомнений нет!
– И ты говоришь это с таким спокойным видом, словно тебя это не касается! – сердито выпалил брат. – Жасент, этого просто не может быть! Я вернулся домой, не пробыл тут и двенадцати часов – и она умерла? Моя любимая, моя лучшая на свете мама умерла?
Он отпустил Сидони и, ослепнув от слез, с силой ударил кулаком о стену. Единственное, чего он добился, – это разбил костяшки на двух пальцах.
– Что изменится, если я буду кричать, рыдать, стучать кулаками, раздирать себе ногтями лицо? – возмутилась Жасент. – По моему скромному мнению, нет ничего плохого в том, что человек ведет себя пристойно. Мое горе… Я знаю, чего лишилась, можете в этом не сомневаться. Но сейчас нужно подумать о детях – об Анатали и о младенце. А, вот и ты! Девочка моя, солнышко, иди сюда!
