Однако, чем ближе был дом бабы Глаши, тем сильнее Антону хотелось вернуться. Схватил бы Варю в охапку и бросился бы бежать прочь… Куда? Вот вопрос. Да и сил бы не хватило бежать. Сдох бы на стометровке, захлебнувшись кашлем.
Тут, как назло, подкатил очередной приступ. Антон наклонился, уперев ладони в колени, принялся выхаркивать кровавые сгустки. Кровь пошла ещё и носом, к этому он давно привык. Варя терпеливо ждала.
Горло жгло и царапало изнутри. Если пару лет назад казалось, что это чьи-то коготки, то сейчас ощущение было, будто по горлу трут крупной наждачной бумагой.
Антон прокашлялся, вытер лицо влажной салфеткой.
– Пойдём. Недалеко осталось.
Они свернули в тупик, метров через двести упёрлись в покосившуюся калитку.
– Я, кажется, знаю, что это за место, – неожиданно сказала Варя, и Антон вздрогнул.
– Конечно. Знаешь. Горел дом. Всей деревней тушили.
– Нет. В школе у нас болтают разное… Как будто тут ведьма жила. Или что-то такое.
– Ага, ведьма. Ещё скажи, что она младенцев на ужин ест, – усмехнулся Антон и повторил. – Пойдём.
Во дворе пахло чем-то неприятным: гарью, гнилью, разложением. Антон вспомнил, как помогал грузить в машину обгоревшие тела двух алкашей, и тогда запах стоял примерно такой же. К горлу подкатила тошнота.
Он заметил какое-то движение на крыльце и увидел сначала Филиппа, а потом старуху. Оба вышли из темноты дверного проёма. Бабка что-то вязала, нити тянулись в глубину дома. Филипп тут же отошёл в сторону, пряча взгляд, сгорбившись, втянув голову в плечи. Он знал, что будет дальше. И Антон знал. И баба Глаша тоже.
На мгновение показалось, что двор стал таким, как прежде – из сна. Вон там висело бельё. Вот тут стоял стол. А дальше в глубине летняя кухня, которую давно уже разобрали. И сам Антон – восьмиклассник – смотрит на Филиппа, которому не повезло оказаться в плохом месте в плохое время. В тот весенний вечер Филипп вернулся от бабы Глаши не таким, как был. Что-то в нём изменилось. Он рассказывал, что старуха ничего такого ему не сделала. Провела в дом, накормила борщом и пирожками с луком и яйцом. Милая такая старушка, улыбчивая. Затем Филипп стал ходить к ней чуть ли не каждый день. Помогал с уборкой и ремонтом, занимался хозяйством. Он забросил учёбу и баскетбол, был постоянно занят. Антон не следил за его судьбой, но в деревне всегда бродили слухи, и кто-то рассказывал, что бабка пообещала Филу громадное наследство, другие говорили, что Филиппа околдовали, а третьи рассказывали, что он на самом деле бабкин сын. Суть была в том, что он остался после одиннадцатого класса в деревне, хотя вполне мог уехать, и продолжал наведываться к старухе, будто между ними действительно была какая-то связь.
– Привет, счастливчик, – сказал Антон негромко. Холодный ветер швырнул в лицо горсть сухих листьев.
Филипп не ответил.
– Повезло тебе. Не должен никому, – продолжил Антон. Водка била по мозгам и вроде бы делала храбрее, но одновременно поднимала из глубины сознания все страхи, которые Антон копил последние годы. – И правильно. Ты сколько лет сюда бегаешь? У тебя льготы должны быть. Чтобы и не умирать, и не отдавать ничего старухе, да? Это мы, простые смертные, выбор должны делать. А у тебя всё подхвачено.
– Я тебя помню, – вмешалась баба Глаша. В её руках звенели спицы, но непонятно было, что именно бабка вяжет. Что-то пока ещё бесформенное. – Рада, что пришёл. Должок отдавать надумал? Это верно. Я как раз о долгах думала. Много их скопилось. Разных. Больших и маленьких.
– Наша сделка нечестная, – пробормотал Антон, неосознанно крепко сжимая маленькую ладонь дочери. – Я собирался сделать всё, как договаривались. А ты исчезла.
– Сделка есть сделка, – негромко сказала баба Глаша. – Вы с женой своё получили, а значит, и моё отдать надобно.
Горло Антона снова разорвал болезненный кашель. Он попытался его сдержать, но не смог – кровь брызгами усеяла потрескавшийся и заросший травой асфальт. В висках застучало. Антона согнуло пополам, он кашлял несколько минут.
В этот момент почему-то отчётливо всплыла в голове бабкина поговорка, с которой она заводила в дом жену. Вспомнил, как курил на крыльце, оглядывая знакомый с юности двор. Одну сигарету, вторую, пятую. Дрожали руки, слепило солнце, а ещё кружило вокруг комарьё, потому что был самый разгар влажного лета и некуда было спрятаться от жары, духоты и комариных укусов. Ему тогда слышался цокот спиц из-за дверей бабкиного дома, что-то громко и сбивчиво тараторила жена, а потом выпорхнуло из окон громкое: «Вязь, вязь, перевязь…» и через девять месяцев родились Машка и Варя…
– Умираешь, стало быть, – произнесла старуха, едва Антон перестал кашлять. – Так оно всегда и бывает.
– Но это ведь не моя вина. Я собирался отдать всё, что…
– Знаю, знаю. Случаются шероховатости в нашем деле. А ты молодец. Жить хочешь?
– Я… – слова застряли в горле, и Антон будто выталкивал их оттуда. – Я поэтому и привел… вот.
– Тяжело было выбирать?
Антон пожал плечами.
– Ты, наверное, ещё не понял. Я тебе сразу скажу – будет больно. Держи в себе эту боль и тогда выживешь.
