Покрывало, спасшее нас от стужи, на ощупь было мягким и пушистым; моей щеки касались словно бы нежные перья, но внешне оно походило скорее на мох. Когда я все-таки решилась спросить, Вальмунд объяснил, что и в самом деле ткань эта соткана из растительных нитей маленькими ручными гусеницами, которые в изобилии водились в Долине. Они питались мхом и, перерабатывая его, в результате давали довольно прочные пушистые нити, из которых можно было сделать полотно, невесомое и плотное, хорошо защищающее от любой непогоды. Зеленые издавна научились выращивать гусениц, заботливо ухаживая за ними, ради этих нитей. Правда, для того, чтобы соткать только одно такое покрывало, требовалось сотни и сотни гусениц и несколько лет работы; их и было-то всего несколько штук, и они являлись настоящим сокровищем Зеленой Долины.
Мои спутники продолжали о чем-то тихо переговариваться, но их слова сливались в монотонный убаюкивающий гул, и я задремала – мое ноющее исстрадавшееся тело больше не могло сопротивляться желанию спать. Казалось, все мои тревоги куда-то отступили. Я уже больше не была той Каттеей, которая день и ночь вынуждена жить в страхе, опасаясь стать добычей врага; теперь я была просто слабым, ни о чем не думающим существом, нуждающимся только в отдыхе и покое.
Я дремала, и эта ночь тоже не обернулась ночью кошмаров, что преследовали и мучили меня дотоле. Я лежала под этим успокаивающим покрывалом, с ленивым удовольствием слушая рев урагана; здесь, со своими защитниками, я чувствовала себя в полной безопасности.
В полудреме мне привиделся наш путь, лежащий сквозь метель; светящаяся линия стояла у меня перед глазами, словно зависнув над нашими прижавшимися друг к другу телами. Даже во сне я понимала, что именно эту дорогу искал мой разум, так долго находившийся под властью чужой Силы. Серебристое сияние колебалось в воздухе надо мной, раскачивалось и вдруг замерло, и мне показалось, что я проснулась, почувствовав неясную опасность. Но когда я попыталась собрать все свои защитные силы, которые еще оставались у меня, сияние исчезло вообще, и я поняла, что окончательно проснулась. Мы по-прежнему лежали все вместе под покрывалом, а снаружи бушевала вьюга.
Я ничего не сказала братьям, ведь это был только сон, вряд ли они прислушались бы ко мне. Тогда я мысленно настроилась на их волну и попыталась внушить им, что в горах нас ждет какое-то несчастье. В тот час я решила, что, если почувствую приближение настоящей угрозы, когда мы будем подниматься по этому опасному склону, мне просто надо отстегнуть от пояса веревку, связывающую меня с моими спутниками, и броситься вниз, чтобы раз и навсегда покончить со всеми бедами и не мучить себя и других.
Остаток дня и всю следующую ночь мы провели в нашем укрытии. На рассвете вьюга выдохлась, тучи рассеялись и небо над нами посветлело. Вранг поднялся в воздух и долго парил в вышине, а вернувшись, сообщил, что небо очистилось до самого горизонта и можно не опасаться возобновления урагана. Мы наскоро позавтракали и двинулись в путь.
Лестницы дальше не было, и теперь мы карабкались на утес вдоль выступов. Вальмунд нет-нет да поглядывал вверх, напряженно всматриваясь в небеса; его тревожное состояние передалось и нам, во всяком случае мне – точно, хотя я и не могла с уверенностью сказать, чего именно он боится, может быть, обвала?
К полудню мы отыскали выступ более широкий, чем те, которые нам встречались до сих пор, и смогли наконец сделать привал и подкрепиться. Вальмунд сообщил, что перевал уже недалеко и, может быть, часа через два закончится самый тяжелый участок пути. Миновав перевал, мы должны будем повернуть на восток. Это известие всех заметно приободрило. Проглотив свои порции дорожных лепешек, мы стали маленькими глотками потягивать из фляжек напиток Зеленой Долины.
Одолев перевал в назначенное Вальмундом время, мы начали уже спускаться, что было гораздо легче, чем карабкаться вверх, когда наш проводник объявил остановку. Он попробовал узлы на веревке и сказал, что должен их перевязать. Мы стояли, ожидая, пока он снимет с себя ранец и примет необходимые меры предосторожности. И в эту минуту произошло то, чего он так боялся.
Я, едва заслышав грохот и рев, вздрогнула и невольно отступила назад, словно пытаясь спастись от чего-то неведомого, недоступного осознанию. Защищаясь, я взмахнула рукой… и больше не помню ничего.
Было очень темно и холодно, а на мне лежало что-то страшно тяжелое – попробовав в полубессознательном порыве избавиться от мучительной тяжести, я не смогла пошевелить ни рукой, ни ногой. Я лежала навзничь, и лишь голова, шея и половина одного плеча были свободны от этого груза. Что же произошло? Последнее, что я помнила, – это ощущение, будто бы кто-то схватил меня. Мой истерзанный разум отказывался что-либо понимать.
