Все трое кивнули. Я быстрым движением вскочил в седло, развернул Некию к этой тропке, неприятно напоминающей детскую катальную горку.
– Пошли, Некия, – сказал я, встряхнув поводьями и сжимая бедрами ее бока. Кобыла фыркнула, осторожно тронула копытом склон и тут же отдернула ногу. – Иди, – попросил я, ласково потрепав ее по шее.
Она снова вынесла вперед ногу, за ней другую и, задрав круп, начала спускаться. Несколько шагов она держалась, тесно сдвигая ноги в поисках равновесия и раскачиваясь, как в танце, а потом, когда склон стал еще круче, поехала вниз, едва не садясь на хвост, а я завис над ее холкой, силясь не качнуться в седле.
Наконец мы в туче пыли благополучно оказались внизу.
– Теперь Джойсан! – крикнул я, сдвинувшись с тропы, чтобы дать ей место.
Аррен заупрямилась было, но жена отвесила ей звонкого шлепка, и она тоже начала спуск. Гарет спустился за ней, а потом мы все трое следили, как медленно ползет вниз Джервон. В конце он оступился и съехал к седловине на собственном заду, явившись нам бледным, как призрак, и весь в пыли. Мы бы посмеялись, не будь наше положение таким отчаянным.
– Больно? – спросила Джойсан, когда он, поднявшись, стал отряхивать штаны.
– Нет, – бросил он и, опершись на протянутую руку Гарета и освобожденное мальчиком стремя, уселся к нему за спину. – Но если, вопреки вероятности, нам предстоит возвращаться в твою цитадель, я предпочту длинный путь в обход.
– Да поможет нам Янтарная госпожа, чтобы все мы вернулись той дорогой, – сухо согласилась Джойсан. – Эту тропку я лучше оставлю горным козам и не стану им завидовать.
Мы миновали относительно ровную часть седловины, где свет моего браслета выхватывал из темноты невероятно острые зубцы скал. Мир казался зыбким, бестелесным, словно лунный свет выпил из него не только краски, но и часть материи. И ни звука, кроме шорохов мелких ночных зверьков да раз почти неслышного биения совиных крыльев над головой.
Тропинка пошла вверх, поднимаясь по длинному изгибу к вершине, где, по словам Джойсан, стоял когда-то Кар Рэ Доган. На подъеме мышцы Некии напряглись. Я склонился вперед, отпустил поводья, вцепился пальцами в ее гриву и пожалел про себя, что киога седлают без шлеи. Если седло съедет…
Но седло удержалось, и в конце концов мы выбрались на уступ, где можно было дать передышку коням перед последним коротким взлетом. Над уступом виднелись руины – те самые, что мы заметили утром. Лунный свет обрисовал их еще резче и придал развалинам что-то призрачное.
– Они сродни защитным наваждениям долины, – задумчиво проговорила Джойсан, подъехав ко мне.
Я оглядел ее в бледном сиянии: тяжелые, отброшенные за спину косы, сияющие глаза. Из-под коротких рукавов кольчуги виднелась расшитая по белому полотну блуза киога. Поняв вдруг, что, может статься, последний раз в жизни смотрю так на жену, я не сумел проглотить вставшего в горле кома.
«Люблю тебя, Джойсан», – подумал я, не пытаясь связать наши мысли воедино. Привычка сдерживать чувства меня не оставила, и я боялся, что, приоткрыв их, не решусь пройти остаток пути. Мне хотелось их высказать – еще как хотелось! – но эти слова остались во мне, и только во мне.
– Нам, мой господин, наверное, придется ехать вслепую, – спокойно продолжала она, не догадываясь, конечно, о чем я думаю. – Лошади, если с ними произойдет то, что было вчера, ничего не заметят.
– А ты не знаешь… тебе видения не показывали, что там, на вершине? – спросил я.
– Нет.
– Гарет! – позвал я, и молодой киога подвел поближе своего вспотевшего жеребца. Венги был сильнее всех наших лошадей, а все же хорошо, что и мальчик, и Джервон были легкого сложения. Воин долин самую крутую часть склона одолел пешком, цепляясь за лошадиный хвост. – Когда доберемся до места, лошадей оставим с тобой. Они, увидев…
Я постарался сказать это самым уверенным и непререкаемым тоном, и Гарет, к моему облегчению, кивнул:
– Слушаюсь, мой господин.
– Идем, – приказал я, поворачивая Некию к последнему участку подъема.
Мы двигались цепочкой, и с каждым шагом все сильнее ощущали на себе морок руин – я уже не сомневался, что впереди развалины могучего замка или крепости. Обвалившиеся стены тянули кверху выкрошившиеся зубцы, луна их почти не освещала – чудилось, будто они поглощают свет и стоят в ночи непроницаемыми тенями.
И еще они менялись. Стоило направить взгляд на что-то, в чем почти точно узнавались стена, крепостной двор, галерея, как камни шли рябью, расползались, таяли на глазах, то перетекая в другой облик, а то и вовсе исчезая. У меня свело живот при виде перегородившей тропу высокой стены, а Некия, и ухом не шевельнув, преспокойно прошла сквозь прочную с виду преграду. У самой вершины я закрыл глаза и больше не открывал, потому что видимость искажалась все сильней и моему помутившемуся зрению представлялась сдвоенная, а то и строенная картина.
