Я увидела две фигурки в плащах с капюшонами – такие крошечные, будто я смотрела издалека. Одна из них поднялась и всем телом легла на камень. Камень этот был красноватым, словно его когда-то окунали в кровь.
Вторая в лужице воды шагнула вперед, стянула с лежащей плащ, и я, узнав леди Тефану, не усомнилась, что вторая – Мауг.
Мауг достала из-под плаща короткий посох или жезл и, держа его над своей госпожой, принялась вычерчивать что-то в воздухе. В темноте же, куда не доставал свет факела, мне явственно увиделись лица и тела, возникавшие и пропадавшие слишком быстро, чтобы хорошо разглядеть, хотя пробравшая меня дрожь ясно сказала, что они – от Зла.
А потом факел погас, вода в лужице успокоилась, и, словно сняли узду с моего языка, я вскричала, обращаясь к свету, к камню, к стенам Святилища:
– Что мне делать, Великая? Какое Зло творится этой ночью и где?
«Придет время, узнаешь…» Прозвучал ли этот ответ в воздухе или у меня в голове, как если бы мысль ответила мысли? Не знаю, но тогда я поняла, что другого ответа не получу.
Одно было ясно: леди Тефана связалась со Злом. И еще я понимала, что запуталась в больших делах. Поднимая амулет, чтобы снова надеть его на шею, я заметила, что старинное изделие стало будто бы тяжелее и от него исходил жар, каким бьет от яростного пламени.
В ту ночь я отдыхала во внешней комнате Святилища и видела сон – это запомнилось. Но, проснувшись, я не сумела вспомнить, что мне снилось, только – что была там великая опасность и я должна была ее предотвратить.
Я оставила на столе в первой комнате приношение – ленточку тонкой ткани, которую со всем старанием украсила вышивкой. И с восходом солнца покинула Святилище, унося с собой не утешение, как надеялась, а мысль о непонятном пока деле.
Госпожа вернулась в замок раньше меня. И я услышала, что она якобы провела ночь в Святилище, моля о том, чтобы принести новому господину желанный дар – плоть от плоти его, родного сына.
Не знаю, в каком Святилище она была, только не Гунноры. Хотя двое стражников клялись, что провели ночь перед воротами, за которые мужчинам хода не было. Не навела ли она обманных сновидений на свою охрану, чтобы скрыть, что обращалась не к Госпоже?
Подходя к башне, я столкнулась с Мауг, и мне показалось, что та запнулась – хотела заговорить, да передумала. Но ее взгляд мне не понравился: она будто знала, что я подглядывала, и знала, каким способом.
Мне приснился новый сон, и этот я, проснувшись в лунном луче, удержала в памяти. Я побывала в каком-то другом месте. Я помнила его так живо, что еще миг-другой дивилась знакомым стенам, ожидая увидеть то, другое место: длинный зал с высокими колоннами и сияющим вдали белым светом – манящим ломтиком луны. Там, в сердце света, лежал тот, кто был мне нужен, в хрустальном сундуке… Но полыхающее сияние скрывало от меня лежащего. А я знала, что должна увидеть.
Я протянула руку к ослепительному свету. Он не обжигал кожи, как можно было ожидать. Нет, ладонь словно закололо иголочками, и я почувствовала, что в руку мне вкладывают Силу, которую я обязана была удержать, хоть и не была ни Мудрой, ни из Древних.
Когда сон отпустил меня, я взглянула на свою ладонь и даже в лунном свете увидела, что на каждом пальце появилось широкое кольцо. Под моим изумленным взглядом кольца пропали из виду, но я продолжала ощущать их на своих руках, чувствовала их тяжесть, сгибая и разгибая пальцы.
Откинувшись навзничь на узкой постели, я накрыла этой рукой амулет Госпожи на груди. И он нагрелся, вливая в меня Силу, какой я никогда в себе не знала, а в уме сложились слова, выстроились в непонятные фразы и стали повторяться, словно я учила заговор для неведомого обряда, навсегда вбивая его в память.
В ту ночь я больше не спала, хотя лежала тихо, согретая внутренним теплом больше, чем всеми одеялами, что натянула на себя, защищаясь от холода каменных стен. Припоминая каждый клочок сновидения, я гадала, кто же лежит в том хрустальном сундуке и зачем Великому понадобилась такая, как я.
За ночью настал странный день. Беспокойство не давало мне подолгу усидеть над шитьем: я все вставала, расхаживала по комнате. А спустившись на кухню, услышала смешки служанок и заметила, что они краем глаза поглядывают на высокую фигуру, склонившуюся над кипящим горшком в очаге.
Это была Мауг, редко покидавшая покои своей госпожи. Она подбрасывала в кипящее перед ней варево то щепотку порошка, то какие-то сухие листья. От горшка поднимался густой и неприятный запах – так бывает, когда запашок подтухшего мяса забивают пряностями. Помешивая и приправляя свой отвар, она напевала – без мелодии, не так, как напевают за работой, – ее невнятное мычание так и впивалось в голову. Еще я заметила, что вся кухонная прислуга обходит ее по большому кругу и даже властвующий на кухне повар держался от нее подальше.
