Она улыбнулась, эта женщина Древних. И кивнула, будто разъяснилась некая загадка. Потом протянула мне правую руку:
– Подойди.
Это был не приказ и не приглашение, а нечто между ними. Я не раздумывая протянула руку, и ее пальцы обхватили мои. Держала она крепко, будто ждала, что я стану вырываться.
Кожа у нее была такая же влажная, озябшая, как у меня, и я не заметила в ней никаких отличий от человека. Зла от нее я больше не боялась. И она улыбалась мне, как долгожданной гостье.
Женщина потянула меня к огню, и я покорилась без сопротивления. Когда мы подошли к мужчине, он пристроился со мной рядом. Меч он успел вложить в ножны. Он был хорош собой, на мужественном лице у губ и вокруг глаз пролегли морщины. Он тоже приветственно улыбался мне, как родной сестре.
Я почти сразу ощутила глубинные узы, связующие этих двоих. Они не заговаривали ни со мной, ни друг с другом, но мы, как старые товарищи, устроились у разгонявшего сырость костра.
По ту сторону костра стояли две крупные грубошерстные лошади из нижних долин – таких высоко ценил мой дядя в те времена, когда еще не уехал на юг навстречу гибели. Третьим там был вьючный пони, и к нему тянулась носом моя Бураль. Три лошади незнакомцев были расседланы, седла и вьюки громоздились у огня. А на выструганных из дерева вертелах жарились, истекая жиром, три горные курочки. У меня слюнки потекли от запаха жареного мяса.
Женщина со смехом указала на вертела:
– Смотри, как Гуннора о тебе позаботилась. Как раз хватит на троих. Отдохни и поешь. Только прежде… – Она обернулась к спутнику, который молча достал маленькую фляжку, зубами вытащил пробку и налил жидкость в чашу из рога, которую держал в другой руке.
Женщина взяла у него чашу и вложила мне в руку, услужая гостье по обычаю долин: прежде вручи путнику чашу гостеприимства, дай промыть запыленную глотку, а уж после расспрашивай, кто он и какое дело его привело.
Старинный обычай – я вспомнила, что надо поклониться по-мужски, и нужные слова сами пришли на язык.
– Подателю пира благодарность, искренняя благодарность. Спасибо за привет у ворот. Хозяину дома доброй судьбы и яркого солнца назавтра.
Я выпила, а женщина усмехнулась, наморщив нос:
– Об исполнении последнего пожелания впору молить все Силы, что помогают путникам. Если только это… – Она подняла длинный палец как перо, чтобы писать им в воздухе, и прикусила кончик. – Если только этот туман не послан нам неспроста.
Я заметила, что ее спутник чуть нахмурился, словно от неприятного воспоминания. Теперь, при свете изучая обоих, я подумала, что мужчину вроде этого легко найти в войске любой долины, хотя по рангу место ему за верхним столом. Однако на его вороненом шлеме (его доспехи не блестели, как у женщины) я не увидела значка лорда. Лицо его показалось мне честным, открытым, с сильной складкой губ и твердым подбородком, как и пристало мужчине, и держался он уверенно.
Что до госпожи… Я была уверена, что она не из долин, а здесь, в Высшем Холлаке, это могло означать только кровь Древних. На ней тоже был шлем, но она, видно, надвинула его второпях, и прядь волос спадала из-под него на щеку. Прядь эта была совсем темной, и черты лица тоньше и резче обычного, и глаза огромные. Я не встречала похожих на нее ни в одной долине.
Когда я выпила чашу гостьи, оба, скрестив ноги, удобно устроились по сторонам от меня. Я задумалась, что сказать им после того, как назову свое имя, – того требовала вежливость. Они, конечно, захотят знать, что завело меня одну в эти холмы, но глупо было бы доверять незнакомцам цель моих странствий.
В такой земле, как наша, люди издревле боятся снов еще и потому, что иной раз во сне наше внутреннее «я» принимает предостережения и приказы… Правда, в явь мы приносим из сновидений только терзающие душу осколки. Бывает ли, чтобы сны сводили с ума? Иногда я боялся, что да. Сны терзали меня… Но каждое утро несло надежду на пробуждение от тени, навеянной новым сном и забывавшейся наяву.
Я был как бы в плену – только не знал у кого или у чего.
В прошлый раз я побывал в Пустыне, исполняя свой долг перед Джойсан. Да, долг, и только долг. И больше ничего. Какие бы надежды я ни лелеял мальчишкой, но должен был признать, что она – не то, что я – наполовину человек, наполовину… что? Теперь я хотя бы набрался храбрости признать себя тем, кто я есть, и не скрывать этого. Стоит только взглянуть на мои босые ноги, которые я столько лет прятал в сапогах, стоит увидеть мои копыта…
Входил я в Пустыню еще Керованом из Ульмсдейла – хотя бы отчасти. А кем вышел? Не знаю. Может быть, никогда и не узнаю, и, может быть, это к лучшему для меня. Но одиночество мучило меня и подгоняло, как упершееся в спину острие меча.
Джойсан… Нет, не стану думать о Джойсан. Я твердо решил выбросить ее из головы. Стоит только вспомнить, как смотрели на меня в Норсдейле, куда я доставил ее – целой и невредимой, свободно владеющей собой. Тогда я порвал узы брака, я вернул ей брачные обеты, которые она сама не решалась взять назад.
