Да, можно уйти от нее телом, но мыслями не убежишь. Она всегда у меня перед глазами: гордая, отважная, добросердечная – чего еще желать человеку? Человеку… да только я не человек, и все равно я желаю ее.
Почему она не идет у меня из головы – ведь я-то ее отпустил? Мало ли в долинах хороших людей? Она найдет среди них такого, какого заслуживает. Меня таким не назовешь.
Если поглядеть правде в глаза, я уехал, не столько отвечая на вызов Имгри, сколько спасаясь от Джойсан. И я так устал… Но стоит уснуть, эти сны… А все же без сна никак, хотя я из гордости не показываю спутникам своей усталости. Но в конце концов и я сдаюсь…
Зал – такой громадный, что не видно стен. Ряды огромных колонн, между ними плавает благоуханный туман, клубится, рисует узоры, словно невидимая рука играет туманными лентами. Ни факелов, ни светильников на стенах, а светло.
Двигаясь между двумя рядами колонн, я видел вырезанные на них руны. И руны эти тоже светились – одни тускло, как серый рассвет, другие отливали синевой.
Эти руны не давали мне покоя. Я должен был их прочесть, чтобы узнать что-то важное – может быть, историю давно канувшего в прошлое рода или племени. Потому что зал этот был очень стар – его древность тяжело ложилась на плечи вошедшего.
Древность… и мудрость. В наших замках тоже хранятся летописи. Человеку всегда хочется оставить память о своей жизни и делах. Но предания моего народа в сравнении с этим были как бессмысленные каракули, начерченные прутиком на речном песке. И еще здесь обитала Сила. Она наполняла зал, оставляя свой привкус на языке.
Но в моем благоговении не было страха. Все это было слишком далеко от таких, как я, – так далеко, что вовсе нас не касалось. От таких, как я?..
Я – Керован! Я уцепился за этот клочок памяти о себе. Не зная, где я, я должен был помнить,
Я шагал ровным и быстрым шагом, колонны тенями уплывали назад. Ушами я не слышал ни звука, но в голове у меня отдавался шепот – нечто бесплотное теребило мою мысленную защиту, искало прохода внутрь.
Впереди разрастался свет. Сияние, сошедшееся в одну точку, медленно меняло цвет от глубокой синевы к яркому, сияющему серебру.
Ноги мои не ощущали опоры, но я уже несся вперед, как завидевший цель бегун. Во мне вздымалось волнение, словно я и впрямь участвовал в гонке и уже видел впереди победу – или поражение.
Сияние высветило помост, обращенный ко мне острым углом. Мне показалось, что в целом он имел очертания звезды. И на нем стоял алтарь из хрусталя. Алтарь?.. или гробница, потому что внутри кто-то покоился.
Достигнув луча звезды, я пошатнулся: владевшее мною нетерпение гнало меня вперед, а сопротивление воздуха толкало назад. Возможно, это служило защитой для спящего.
То был не человек – и не птица: в его теле слились черты обоих видов. Но в нем это противоестественное сочетание представлялось естественным и правильным. Лицо было птичье – нос и рот сходились клювом, а над ним были большие птичьи глаза, сейчас сомкнутые. Ото лба поднимался гребень из перьев, и те же перья, уменьшаясь, тянулись по плечам к локтям. А вот ступни были не птичьи: широкие лапы с мощными втягивающимися когтями. Зато кисти рук заканчивались когтями хищной птицы, и эти когти охватывали рукоять меча – светлый, нетронутый временем клинок казался не сталью, а лучом света.
При всем при том спящий не был чудовищем. Скорее при виде его во мне усилился тот же благоговейный трепет. Нельзя было сомневаться: лежащий здесь в свое время далеко превосходил величайших из тех, что зовут себя людьми.
Я не знал, зачем призван к его гробнице, но что призван – не сомневался. Шепот в моей голове стал настойчивей, жестче, будто голоса невидимок отчаянно спешили донести до меня послание и страшились, что не успеют.
А я все разглядывал спящего. Мне все больше мерещилось в нем сходство с грифоном – гербом моего дома и пленником хрустального шара, что остался у Джойсан. Не хватало звериного тела и крыльев, зато птичий лик… гребень на голове… кошачьи лапы и птичьи когти… да, сходство было.
Эта мысль словно распахнула двери шепчущим, и на миг я их услышал:
– Ландисл! Ландисл!
Я замотал головой, как это делают, чтобы отогнать жужжащих лесных мух, – хотел избавиться от этого пронзительного крика. Однажды я уже слышал это имя – ибо это было имя, – но где и когда?
Память распахнулась: я сам выкликал его, восстав против черного колдовства матери и Роджера, хотя и не понимал этих чуждых звуков. «Ландисл», – тогда это слово сорвалось с моих губ.
На миг стало темно, меня скрутило, смяло, словно тело мое силой вырывали из одной жизни, загоняя в другую. Потом я открыл глаза свету. Но это было уже не сияние звездного постамента. Я в растерянности захлопал глазами… Огонь – обычный костер, рожденный деревом этого мира…
Надо мной стоял командир приданного мне лордом Имгри отряда. За его спиной шевелились, просыпаясь, остальные. Меня охватил гнев: еще немного – и я бы узнал, понял… Этот болван нарушил сновидение – первое, которое что-то значило, могло бы мне что-то сказать.
