Джервон, как опытный лошадник, тихо приговаривая что-то успокоительное, медленно пошел к ней. Животное еще дважды фыркнуло и закатило глаза, но позволило воину подступить вплотную и погладить ладонью потную шею, – видно, их со всадником связывали крепкие узы. Еще разок тряхнув головой, лошадь ткнулась носом в плечо Джервона, а тот пальцами расчесал ей гриву.
Элис, все с теми же призывными жестами, двинулась вслед за другом. К ней навстречу медленно и нерешительно вышла другая лошадь. Ответившие на призыв животные были превосходными скакунами, воины долин такими очень дорожили. Следом выбежала третья – горной породы, и последним показался вьючный пони. Мои лошади пропали бесследно. Возможно, выбравшись в привычные им земли, они рады были воспользоваться свободой. А две лошадки Джойсан, должно быть, за долгие дни пути сдружились с конями этих двоих, вот и следовали за ними. В кобылке я узнал породу, часто встречавшуюся в Норсдейле. Надежды увидеть своего коня у меня не было.
Не представляя, какую теперь выбрать дорогу, я подошел к Элис и Джервону, которые лаской пытались успокоить взмыленных, перепуганных животных. Мужчина обернулся ко мне:
– Элис права… Надо уезжать. Даже у коней хватает ума не задерживаться там, где действует Тьма.
Мы принесли седла и вьюки, и уже в темноте оседлали лошадей. Я на кобылке Джойсан повернул по травянистой равнине прочь от леса Всадников-оборотней, от места, где в последний раз видели Джойсан. Уезжать не хотелось, но и медлить было нечего. Кто бы подсказал мне дорогу… Я стиснул повод, и браслет на запястье подмигнул последней искоркой света.
Тьма стала плотной, но Джервон, ехавший рядом со мной с вьючным пони в поводу, не замедлял шага. И Элис поравнялась с ним, так что теперь мы трое ехали в ряд.
Вдруг их кони заржали и перешли на рысь, увлекая за собой мою кобылу. Так, рысцой, мы подъехали к глубоко прорезанному по равнине руслу. От проточившего ущелье потока остался только протекающий посредине ручеек. Зато берега, по которым скатились наши лошади, когда мы предоставили им самим выбирать путь, обещали укрытие. Там мы и разбили лагерь. Надежда, за неимением лучшего, довела меня до этого места, но что делать дальше, я понятия не имел.
В памяти мелькнули слова, сказанные мною Хирону, – что я теперь поеду на северо-запад в поисках своих родичей, если такие существуют на свете. Теперь это заявление ничего не значило. Мне уже приходилось однажды разыскивать Джойсан в столь же опасных краях, когда ее захватили враги. Я твердо знал, что должен разыскать ее снова, только не видел ее следов.
Если проследить сплетение наших жизней от самого начала до места, где сошлись наши судьбы, – куда оно приведет? Где началась связь, из-за которой она уже второй раз попала в беду? Со свадьбы на топоре – свадьбы, связавшей двух незнакомых детей, – или с подаренного мною грифона, ради которого на нее нацелился Роджер? Не коснись ее моя жизнь, Джойсан миновали бы и прошлые опасности, и эта, последняя.
Если бы не ее понимание своего долга перед мужем (хотя я освободил ее ото всех обетов), она не последовала бы за мной в эти опасные земли. Стало быть, вина моя, и я должен ее спасти, если сумею. Этот долг заставил меня забыть обо всех поручениях Имгри. Что мне долины, хоть погибни они совсем, когда Джойсан запуталась в паутине Тьмы?
Я забыла обо всем – об усталости, голоде, гложущем страхе, о том, что я навеки заперта под землей, где темнота казалась твердой, как стена, – так овладела мною мысль испытать свою волю. Такая неосязаемая, хрупкая вещь, как мысль, – что, если она окажется тем самым ключом?..
Ключ! Я воспрянула, словно очнулась от тягостного кошмара. Вот о чем говорил Нивор, а я все думала о дверях и замках – совсем не о том. Если я не ошиблась…
Я снова налегла плечом на стену, готовя себя к новой битве – с самой собой. Я обняла ладонями шар на груди, осмелилась отгородиться от всего внешнего, что лежало вокруг, сосредоточившись лишь на грифоне – на его красных глазках.
Я больше не пыталась дотянуться до Керована – нет. Здесь и сейчас было дело важнее – спастись самой. Если моя воля – моя неопытная воля – обладает хоть какой-то Силой, ее целиком надо направить на ключ.
– Прочь отсюда! – Не знаю, шептала я, кричала или эти слова прозвучали лишь в моем сознании, отвечая на внутреннее усилие. – Прочь!
Медленно – час назад я бы не поверила, что способна на такое усилие, – я представила в воображении ту стену, на которую опиралась, с одним отличием. В ней было отверстие, ход – наружу!
Шар полыхнул жаром, загорелся. Но я не выпустила его, а направила весь этот жар вовне. Нет у меня тела, нет боли – есть только воля, и эта воля требует повиновения.
– Наружу!
И снова шар взорвался огненной вспышкой, ослепил меня белым сиянием. Лучи двигались, хотя мои руки и шар в них остались неподвижными. Лучи сошлись в один луч, в удивительно толстый стержень жемчужного цвета – словно свет приобрел осязаемую плотность.
