Я обернулась туда, куда указывал этот луч, – шагнула, каждой частицей своего существа удерживая мысленную картину того, что искала, что должна была найти. Ничего в тот миг не существовало для меня, кроме этого луча. Для подземных жителей я стала бы легкой добычей – решись они сейчас напасть.
Луч искривился, развернулся, ударил, как посланное в цель копье, – не в стену, а в трещину, в длинную вертикальную щель. В нее вонзилось мое сияющее копье, и я пошла за ним, спотыкаясь о камни и оскальзываясь на влажном щебне.
Как прежде устала моя рука, вновь и вновь хлещущая ремнем, так теперь начала сдавать воля. Луч рябил, уже не выглядел плотным. Узкая расщелина круто забирала вверх, мне пришлось карабкаться, и с каждым шагом свет чуть слабел, уходя из фокуса моей воли.
Мне уже чудилось, что я целую вечность заперта в этом дурном сновидении, обречена вечно карабкаться по скользкому склону, с трудом удерживая равновесие. Я в кровь разодрала пальцы левой руки, которой цеплялась за стену, а запястье другой, держащей шар, онемело и затекло. Свет все затухал, я исчерпала запас воли до предела.
Шар теперь светился немногим ярче, чем прежде, в пещере. А мне приходилось лезть все выше и выше, не зная, чем обернется неверный шаг. Наконец сквозь дымку изнеможения пробилось смутное ощущение, что пол вновь выровнялся. Пропала и вонь, заполнявшая подземелье внизу. Я приподняла голову, глубоко, со всхлипом вдохнула. Да, точно, моей щеки коснулся легкий ток воздуха – свежего воздуха!
Надежда помогла собрать остатки сил. Я рванулась вперед и почти вывалилась из трещины в совершено иное пространство, где и застыла, растерянная и изумленная.
Я все еще была под землей, хотя высоко наверху в круглом отверстии виднелось небо. Да, наверняка это темное пятно с точками света – не что иное, как ночное небо со звездами. Но подземную полость заполняло бледное свечение, какого не дает никакой факел, ни лампада, ни костер. Свет источали сами стены, и в этом бледном рассеянном сиянии я увидела…
Стены этой пещеры или зала сходились полусферой над ровным полом. Такое совершенство формы не могло быть созданием природы.
Пол рассекался множеством низких перегородок, образующих безумный лабиринт остроугольных площадок. Я не находила в них плана и не могла вообразить, с какой целью так тщательно выложили на полу квадраты, треугольники и прочие странные фигуры. Одни были слишком малы, чтобы ступить ногой, другие, длиннее, напоминали короткие отрезки ведущей в никуда дорожки.
В поисках выхода я решила двигаться между стенами и перегородчатым узором. Добраться до проема наверху и мечтать не приходилось. Но между полусферой стен и лабиринтом на полу можно было протиснуться.
Только двинувшись вперед по этому узкому проходу (мне все еще приходилось держаться за стену, потому что ноги слабели все больше), я обнаружила, что стены не так гладки, как представлялось. Рука моя натыкалась на ровные ряды ложбинок. Присмотревшись, я узнала в них руны, но какому забытому языку они принадлежали, оставалось для меня тайной.
Ребенком я бывала с тетей в Норстедском аббатстве, и мне разрешали порыться в архивах. В некоторых манускриптах копировались надписи Древних из принадлежавших им мест. Язык их был неведом моему народу, но такие находки сохранялись, потому что каждая надпись отмечала то или иное место, оказывавшее влияние на наших людей.
Как сжигало меня желание прочесть здешние надписи! Может быть, у меня прямо под пальцами лежал ответ – как отсюда выйти. Но, даже будучи не в силах разгадать их тайну, я упрямо вела рукой по рядам загадочных значков.
Я обошла уже добрую треть круга, но не увидела ни единого проема, никакого выхода в мир, под небо, дразняще маячившее наверху. А я так устала.
Наконец ноги у меня подкосились. Я присела на стенку лабиринта и уронила руки на колени. Хотелось пить, мыслями я все возвращалась к тому прудику в темноте, к ледяной сладости его воды. Здесь все было бесплодно и мертво. Ни воды, ни пищи… Сбежав из плена, я попала в новую ловушку.
На новое волевое усилие, которое могло бы зажечь шар, меня не хватит. Силы вытекали из тела, как из глубокой раны вытекает кровь. И с ними уходила моя вера в себя. Я свернулась, где сидела, впав в какое-то бесчувственное равнодушие.
Уснуть я не могла, но, верно, оцепенела, потому что не мигала и не оглядывалась больше, пока не заметила, что серое свечение меняется. Подняв голову, я не увидела булавочных проколов звезд. Небо бледнело. Во внешнем, недосягаемом для меня мире близился рассвет.
Теперь этот клочок неба терзал меня тупой мукой. Отрастить бы крылья, как у грифона, взлететь к нему – а другого выхода здесь нет. И все же свет дня пробился сквозь охватившее меня равнодушие. Я неуклюже встала на ноги, пошатнулась. Во рту пересохло, глотку драло и саднило. Я готова была повернуть обратно в темноту, лишь бы оказаться у чаши с благословенной водой, с ее непрекращающейся капелью.
