За окном падал густой снег. Большие белоснежные хлопья кружились в воздухе, исполняя свой извечный загадочный танец, и все время норовили залететь в приоткрытое окно палаты. Я лежала, бездумно глядя на то, как самые смелые снежинки садились на подоконник и мгновенно таяли, превращаясь в маленькие прозрачные капельки холодной воды. На душе было тяжело и муторно. Наверное, — думала я, — это от того, что, валяясь в госпитале уже вторую неделю, и несмотря на всевозможные успокоительные пилюли, мне так и не удалось ни разу выспаться по-человечески. Стоило закрыть глаза, и память сразу переносила меня за тысячи километров в Афганистан, в развалины старой крепости, где мы приняли свой последний бой. И снова передо мной, в дыму разрывов, поднявшийся в полный рост Пустой и его последний шаг со стены. И падение. Нет, наверное, всё же не падение, а полёт. Очень долгий, длиною в целую ночь, полёт подполковника в вечность. Его нелепо ломающаяся в воздухе, изрешечённая пулями фигура каждую ночь в моих снах летела вниз со стены разрушенной средневековой крепости мучительно долго, как бы заставляя меня запомнить каждый штрих, каждую чёрточку его израненного тела. Все до самых мельчайших подробностей. Но зачем он так мучает меня? Я и так помню всё. И каждую ночь всё равно вижу этот один и тот же страшный сон. Наконец, я заставила себя встать. Подошла к окну и закурила. Странно, почему во сне ко мне приходит именно Пустой? Может, я в чем-то очень сильно виновата перед ним? Но в чём? Почему мне ни разу не приснились ужасы афганского плена? Эта дикая воющая в предвкушении наслаждения толпа разъярённых грязных душманов, срывающих с меня одежду? Почему я не содрогаюсь от воспоминаний о том, как меня вывели на пустырь за кишлаком, где криво торчал из песка высокий и толстый деревянный кол, уже пропитанный до черноты чей-то чужой кровью и облепленный со всех сторон жирными зелёными мухами? А ведь на этом колу я должна была медленно и мучительно умирать несколько часов, корчась от невыносимой, просто нечеловеческой боли? Может, потому, что внутренне я была готова вынести всё это? И почему, наконец, мне никогда не снится Егор, мой спаситель и единственная любовь, опора и надежда всей моей никчёмной жизни? Не знаю. Я затушила сигарету и, запахнув поплотнее халат, повернулась к двери. Кто-то деликатно постучался в палату. Это точно не врач и не медсестра. Те после первого негромкого стука, а то и без него, сразу входят в палату, как к себе домой. А сейчас дверь всё ещё оставалась закрытой, там ждали разрешения войти. Честно говоря, сейчас мне видеть никого не хотелось, но я всё-таки собралась с силами и негромко сказала:
— Войдите.
Осторожно и бесшумно приоткрыв дверь, в палате возник генерал. В ослепительно белом, до хруста накрахмаленном халате, накинутом поверх парадного мундира и с огромным букетом цветов в руках. И широкой добродушной улыбкой на лице.
— Уж не свататься ли он ко мне заявился в таком виде, — мелькнула у меня совершенно шальная мысль.
— Привет, Наташа, — нерешительно поздоровался со мной начальник и виновато кивнул на цветы, — куда можно поставить?
— Здрасьте, — односложно и, возможно, не совсем вежливо, буркнула я и, взяв букет в руки, вышла в санузел, чтобы налить в трёхлитровую стеклянную банку воды. Водрузив импровизированную вазу с цветами на стол, я протянула начальнику руку.
— Ну ты как тут? — Ответил он на моё рукопожатие.
— Нормально, — пожала я плечами. — Жива вроде. Хотя ещё несколько дней назад врачи были в этом совершенно не уверены. Да и я тоже. А сейчас, как видите, прогресс налицо. Какие новости в отделе?
— Ну раз ты говоришь, что чувствуешь себя хорошо, то можно и новости сообщить, — издалека начал генерал.
— Да уж. После последних событий меня трудновато будет чем-либо удивить, — улыбнулась я, — так что давайте не стесняйтесь. Выкладывайте.
— И всё-таки я попробую, — генерал открыл портфель и протянул мне алого цвета кожаную папку, — думаю, это должно несколько поспособствовать твоему скорейшему выздоровлению.
Я без интереса открыла твёрдый переплёт и пробежала написанное глазами. Потом закрыла папку и положила на прикроватную тумбочку:
— Спасибо, — приказ о присвоении мне внеочередного звания «подполковник» не произвёл на меня должного впечатления, по крайней мере, такого, на которое явно рассчитывал мой начальник. — Товарищ генерал, разрешите, учитывая, как утверждают медики, «стабильно тяжёлое» состояние поощрённой, то есть меня, я не буду вскакивать с кровати, принимать стойку «смирно» и кричать на весь госпиталь: «Служу России»?
— Тебе можно, — улыбнулся генерал, — тем более это ещё не всё. — С этими словами он опять полез в свой портфель и, как Дед Мороз из новогоднего мешка с подарками, на этот раз извлёк оттуда бархатную коробочку красного цвета и тоже протянул мне.
— Надеюсь, это обручальные кольца? — Глупо пошутила я.
— У вас, у женщин, одно на уме. Открывай, открывай, — поторопил меня генерал.
