— Вы правила пользования литературой читали? — произнесла мышка, не скрывая презрения и отвращения к тому факту, что ровным счётом никто из студентов за все время существования филологического факультета не прочитал этих самых правил, за которые он расписывался, напечатанных в каждом читательском билете. — Так вы прочитайте. Вот, вот смотрите, что сказано в этих правилах, за которые вы подписались: «Пункт 7. Читатели обязаны бережно относиться к книгам, другим произведениям печати и иным материалам, полученным из фонда библиотеки: не делать в них никаких пометок, подчеркиваний, не вырывать и не загибать страниц». Мышка взглянула прямо Яне в глаза. — Вы в ответе за книгу, и вы не сберегли её.
Яна, услышав это, сделала уже вдох, за которым должно было последовать всё, что она имела сказать, но вдруг — что-то так защемило в груди, такой тяжёлый комок образовался вдруг в горле — и невозможная, невыносимая жалость заполнила всю её душу, лишая и слов, и сил. Ни злость притом, ни извечная мрачная готовность обороняться никуда не исчезли — но жалость делалась всё нестерпимее, так что от всех этих чувств у Яны навернулись вдруг слезы, и она почувствовала, что ещё одна мысль, ещё одна фраза — и она разрыдается.
— Простите, простите, — только и сказала Яна, — я не должна была… Я всё же попробую стереть, этот карандаш легко стирается… Если нет — я куплю новую…
Мышка посмотрела на неё с недоверием, всё ещё как будто не желая отдавать книгу вновь в те же руки, что так обращались с ней, но затем положила её всё-таки на стойку.
— И выйдите отсюда, пожалуйста. Здесь нельзя стирать, — заругалась и заторопилась мышка, увидев, как Яна достаёт ластик. — Выйдите и стирайте там. А то тут всё будет в этих ваших… крошках. А нам убирать. Выйдите, а потом принесёте, хотя это и вряд ли, конечно, что вам удастся всё там стереть. Будете новую нам покупать.
Негодование и злость, воспользовавшись секундой, пересилили, и Яна проговорила:
— И почему это здесь нельзя стирать? Это что, тоже в ваших правилах написано?
Мышка вся вспыхнула. Она не ожидала спора — и Яна не была похожа, несмотря на заметную, эффектную свою внешность, на довольно строгие, хотя и правильные черты лица, на девушку, которая станет
— Вы входите в список задолжников нашей библиотеки, и об этом известно в деканате, — бесстрастно стала говорить мышка, будто бы оглашала приговор. — Вы нанесли ущерб имуществу библиотеки, испортили книгу. Вы будете платить штраф.
Яна только ядовито улыбнулась в ответ, быстро собрала выложенные на стойку книги и, резко повернувшись, решительно вышла из библиотеки, не придержав даже тяжелой двери.
Выйдя, она поднялась по лестнице, почти что взбежала по ней, и там, наверху, остановилась, прислонившись к стене, глубоко дыша и закрыв глаза.
Старый гуманитарный корпус длинными коридорами этажей высился над ней тяжелой громадой; она представила вдруг, как теперь в сотнях маленьких кабинетов, за плотно прикрытыми деревянными дверками происходит всё та же мышиная возня: шуршат тетради, пишутся предложения, стираются надписи с бледной доски, задаются вопросы и читаются лекции. Кого-то в тот самый момент ругали за посещаемость, кого-то хвалили и ставили в пример, кому-то объявляли недопуск к зачёту, кому-то ставили «автомат». На кафедрах закипали чайники, со снисходительными и понимающими улыбками переговаривались, обсуждая студенток, женщины-англичанки, испанисты смеялись, открывая конфеты, где-то обсуждались стихи и внутренняя организация текста, а где-то рассказывались выученные наизусть отрывки из поэмы на древнеанглийском языке. Яна зажмурилась ещё крепче, до разноцветных светящихся точек, а затем открыла глаза, лишь бы только видение исчезло.
Всё было так двойственно, так тяжело, так сложно. В каждом действии, в каждом минутном происшествии было столько подтекста, столько скрытого, неочевидного, смутного; столько рождалось мучительных чувств и мыслей, от которых Яна уставала душевно и которые неспособна была кому-либо объяснить.
