Чувства и мысли — всё будто стало единым, одно невозможно было отличить от другого; смятение, испуг, горечь, тоска — он ощущал их и в ту же секунду думал о них, думал не как обычно, а причудливыми какими-то образами, формулировками, будто одновременно сам же себе загадывал загадки и тут же интуитивно отгадывал их, и отгадок этих пугался.
Если и возможно передать словесно эту спутанную вереницу затуманенных образов, вытекающих друг из друга и быстро сменяющихся, то думал — или же чувствовал — Максим приблизительно следующее.
Куда же это он идёт, чем занимается, и что такое мерещится впереди? Что там, на туманном горизонте, уж не смерч ли закрутился, не буря? Кем хочет он стать — или кем поневоле станет, если продолжит делать всё то, что делает? Кто-то бетонной плитой придавил ему грудь. Промелькнула вдруг вспышка света — за три месяца он впервые, казалось, одну секунду думал о чём-то ясно и успел проследить свою мысль полностью, от начала и до конца:
Максим упал в кресло, чувствуя, как жар стал волнами подниматься и гулять по телу, на кончиках пальцев превращаясь в распирающее колющее ощущение и словно стекая с них. Максим расстегнул пуговицы на рубашке, глубоко дыша; но воздуха не хватало, и он более чем когда-либо походил на рыбу. Пот выступил у него на лбу и на шее, и по всей коже прошла дрожь. Голова начала кружиться, и перед глазами всё поплыло… Белые пятна, состоящие из огромного скопления мельчайших точечек, стали постепенно разъедать, как пустόты, картинку, которую Максим видел перед собой, заполняя её всю, и вскоре последний маленький квадратик, в который поместился кусочек кремовой двери с тёмной ручкой, исчез, съеденный белизной.
По длинной сумрачной лестнице, где царила всегда тишина и которая сама вела в тишину, в квинтэссенцию её, состоящую лишь из медленного дыхания и едва слышного шороха бумажных страниц, Яна в одиночестве спустилась в библиотеку — точнее сказать, в один из её отделов, в «Абонемент учебной литературы». Она пришла в то время, когда во всём корпусе велись семинары и лекции, наученная горьким опытом. который подсказывал, что на большом перерыве, тем более, в конце года не стоит и пытаться попасть в библиотеку.
Яна отворила тяжёлую стеклянную дверь, мельком, как и всегда, задавшись вопросом, отчего же она такая тяжелая, и, едва переступив порог библиотеки, мгновенно, непроизвольно как-то примерила на себя роль смиренной, улыбчивой, смущающейся слегка, тихой девочки. Она сделала несколько шагов к деревянной стойке-перегородке, за которой и начиналось пространство библиотеки, допуск куда имели лишь избранные — не из числа студентов.
