Звук пощечины заставил меня отшатнуться, и вовремя: дверь спальни распахнулась, едва не приложив по лбу, и из нее вылетел Ежонок, зареванный, ничего вокруг не видящий, промчался мимо взбесившейся кометой и сверзился вниз по лестнице, дробно простучав босыми пятками. Я проводил его задумчивым взглядом, вздохнул, шагнул в комнату и тут же наткнулся на Лерку — блондин стоял у шкафа, привалившись к нему плечом, держался за скулу и смотрел расширенными, плещущими немыслимым страданием очами. Взглянул на меня, простонал нечто невнятное и осел на пол, словно из него враз выдернули стержень. Я приблизился и навис сверху с одним-единственным вопросом:
— Какого?..
А Лерка прошептал, закрывая лицо руками:
— Вели отвезти меня в клинику. Немедленно.
Я не стал удерживать парня и по мобилке вызвал охрану.
Через десять минут блондин покинул мой дом. Садясь в машину, он на мгновение обернулся, будто бы ища что-то в окнах, и я заметил, что его щеки мокры от слез: уезжая, мой шлюшонок плакал.
И я вдруг, мощнейшим ударом под дых, вышибившим из легких воздух, понял — он любит Сережку. Любит настолько сильно, что только что и добровольно подарил его другому, то бишь — мне, сочтя себя, нищего депрессирующего наркомана на содержании, недостойным подобного сокровища. Отказываться от подарка я не собирался. Может быть позже, когда страсти улягутся. Только не сейчас…
Проводив Валеру, рванул на поиски Ежонка. И нашел весьма быстро — подросток сидел, скорчившись в уголке при холодильнике, и, давясь слезами, прямо из горла хлебал коньячок — ну да, бар же остался незапертый. Он уже успел порядочно набраться и едва держался на стуле, подозрительно клонясь набок. Я подхватил своего ангела, и он, встрепенувшись, метнулся навстречу, вцепился в мои плечи пылающими пальчиками, колотясь в ознобе, запрокидывая лицо, и залепетал, клацая зубами, заплетающимся языком, горячо, сбивчиво, будто окончательно утративший разум, и впервые — на «ты»:
— Дима… Димочка… Родненький, не уходи… Дима… Обними меня… Поцелуй… Пожалуйста…
Я сгреб убившегося в стельку мальчишку в охапку и понес в спальню, уже в пути накрывая его искаженный мукой остро пахнущий коньяком опухший от слез ротик губами.
Возьму то, что он мне предложил, без сомнений и сожалений, и выпью — не торопясь и смакуя каждое прикосновение. Мой. Никому не отдам. Словно в первый и последний раз. И плевать, что будет завтра. Так нужно — и ему, и мне.
====== Глава 18. Дима. Обретение долгожданного счастья ======
Я опустил своего благоухающего коньяком ангела на простыни, но тот не согласился — взвившись атакующей коброй, напал снизу, обхватывая руками за шею, впиваясь горячечным поцелуем, и попытался расстегнуть на мне рубашку. Картечью полетели вырванные с мясом пуговицы, а я, не ожидавший столь яростного напора, опрокинулся на спину. Ежонок упал сверху, кусая за губы острыми беленькими зубками, присасываясь пиявкой — неумело, но невероятно страстно, и заелозил, потираясь пахом о мой. Он лепетал что-то бессвязное, гортанно постанывая, смешивая дыхание, и вряд ли соображал, чего творит. Нестрашно — молодо-зелено всегда нетерпеливо, к тому же он пьян, и хорошо, что рядом сейчас я: более чем взрослый мужчина с многокилометровым сексуальным опытом за плечами, могущий притормозить и направить. Не пытаясь освободиться из судорожной хватки тонких жадных рук, я уложил мальчишку на себя, придерживая под выгибающуюся в возбуждении спинку, и перехватил инициативу: отстранился на миг, спасая успевшие закровить губы, и вновь припал поцелуем — властным, подавляющим. Сергей попытался было воспротивиться доминированию, но почти сразу сдался и поплыл, обращаясь воском, позволяя моему языку проникнуть в свой приоткрывшийся в изумленном «охе» ротик. И я его целовал, прижав ладонью пушистый каштановый затылок: чувственно, глубоко, медленно, покусывая и посасывая по очереди пунцовые юные губки, изучая на вкус десны и небо, а подросток покорно «шел» за мной, отвечая и даже пытаясь что-то повторять, погружаясь глубже и глубже в пучину плотского удовольствия. Я целовал мальчика, этого восхитительного ангела, и умирал, и воскресал вновь, и не мог насытиться им. Он был невероятно сладок. Он был крышесносен.
Когда Ёжинька расслабился, я легко, будто малыш ничего не весил, перевернулся вместе с ним, навис на вытянутых руках и прервал затянувшийся поцелуй, но лишь для того, чтобы окинуть распростершееся на постели пока еще одетое тело взглядом, запомнить до мелочей на оставшиеся немногие впереди годы — ибо понимал: подобного чуда у меня не случится уже никогда. А Сергей смотрел снизу, чуть откинув назад вихрастую голову, приоткрыв опухшие влажные губы, огромными, замутненными алкоголем и проснувшимся желанием очами из-под полуопущенных темных ресниц — он ждал, погруженный в оцепенение, зачарованный непривычностью ощущений, без малейших признаков страха.
— Люблю тебя, — шепнул я в его огромные дышащие зрачки.
