И зацелованный до полуобморока прекрасный ангел, очень нетрезво улыбнувшись, обвил руками мой стан и потянул на себя, вжимаясь, прося о большем, чем просто губы.
— Дима… — позвал он на выдохе и повторил, умоляя, — Дима… Еще!
И я дал ему еще — раздевая и раздеваясь сам, покрывая каждый обнажающийся сантиметр шелковой шестнадцатилетней кожи прикосновениями губ и пальцев, целуя, оглаживая, покусывая и тут же зализывая оставленные зубами следы, не пропуская ничего — ни нежного, чувствительного местечка за ушком, почему-то пахнущего свежим яблоком, ни подставляемой шейки, ни ямочек над ключицами; поигрался с твердыми, темными бусинками сосков, дразня их кончиком языка и наслаждаясь ответным Ёжкиным трепетом, пробежался цепочкой коротких обжигающих поцелуев по ходуном ходящим под ладонями хрупким ребрышкам, вырвав у отдающегося мне мальчика целую серию восторженных всхлипов… Подросток выгибался навстречу ласкам — и раз за разом выстанывал мое имя; именно так, как и мечталось мне, старому похотливому козлу.
Я обцеловал его всего, доведя до состояния почти полной утраты связи с миром, обходя пока лишь давно уже торчащий текущей свечкой налившегося кровью члена пах. Ёжик попытался было приласкать там себя сам, считая сие небрежение моим упущением, я поймал его шаловливые, лезущие туда, куда пока рано, руки и прижал к постели, сдавливая до хруста в суставчиках обезображенные шрамами запястья — и немедленно пожалел о собственном необдуманном поступке, получив вместо сладкого стона заполошенный, испуганный вскрик. Плененный подросток забился, охваченный паникой, его возбуждение стремительно пошло на убыль.
— Дима, Димочка, не надо!.. — залепетал он, срываясь на жалкий щенячий визг и пытаясь освободиться. — Все, что угодно, только не это!..
Бедняжка даже, похоже, протрезвел.
И я протрезвел, опомнился, выныривая из застлавшего мозг любовного безумия: напугал! Забыл, идиот, раб собственнических инстинктов, что не с Леркой-шалавой кувыркаюсь, увлекся, напугал моего ангела призраком насилия! Разумеется, я немедленно отпустил мальчика, и тот, всхлипнув, откатился к краю кровати и замер на четвереньках, передергиваясь нервными спазмами — напряженный в звенящую — вот-вот лопнет — струну и готовый сорваться прочь при любом моем движении. Хуже дикого звереныша.
Я застыл изваянием, боясь моргнуть, и открыто, пусть и виновато, встретил взгляд расширенных, клубящихся совершенно животным ужасом серых глаз.
— Прости, — попросил одними губами, — я нечаянно. Больше не повторится.
И Сережка поверил. Погас глазами. Передумал убегать. Вдохнул. Выдохнул. Переместился с четверенек на колени, зачем-то ощупал запястья. Вновь вздохнул — и позволил себя обнять, увлечь обратно на простыни.
— Не делай так больше, — шепнул, подставляя ротик для поцелуя, — договорились?
Снова доверчивый и покорный. Снова — мой, каждой клеточкой выгибающегося под прикосновениями худенького юного тела. Главное — не переступать границы дозволенного — не лишать свободы. Запомнив урок, я принялся заласкивать его с новым энтузиазмом и быстро заставил позабыть про страх. Ох, как же Ежоночек стонал… И я стонал вместе с ним, даря льнущему ко мне подростку наслаждение и ловя невыносимый кайф от собственной щедрости.
А потом вдруг мальчишка отстранился и предложил, кусая и без того изжеванные до крови губы:
— Возьмешь меня? — и шустро, без понуканий, улегся на живот, чуть отставив попку. — Давай, разрешаю, пока пьяный еще…
Я припал восторженным поцелуем к гладкой смугловатой ягодичке и почти сорвался в оргазм от привалившего счастья — ведь до сих пор терялся в догадках, как уломать мальчишку на проникновение. А тут — сюрприз сюрпризов…
— Будет больно, — ой, а то он сам не понимает. Смешно.
Сережка вместо ответа приподнял пятую точку повыше и весьма призывно ею покачал — я аж слюной захлебнулся: малыш сзади был потрясающе хорош и упруг. Он, наверно, очень узкий внутри и горячий…
Повторно едва не спустив, я трясущимися от нетерпения руками выгреб из тумбочки смазку — быстрей, быстрей, чтобы Ежонок не передумал — не скупясь плеснул на пальцы и взялся за разработку вожделенной дырочки. Главное — не торопиться, не забывать подрачивать ударившемуся под коньяком во все тяжкие подростку, и все получится. Да…
В Сережкиной попке оказалось намного лучше, чем я себе нафантазировал — безумно узко, словно у девственника, бархатно-влажно, нежно, жарко.
Разрабатывая мальчонку под свой немаленький размерчик, я буквально корчился от вожделения, и лишь возраст и связанный с ним опыт удержали от того, чтобы плюнуть на чужое удовольствие и не загнаться с разгону по самые яйца в эту восхитительную, манящую глубину. Но я все-таки обуздал разрывающую пах похоть, взял себя в руки и, подсунув под ерзающего в ожидании пацаненка подушку, расслабил сопротивляющееся колечко мышц и лишь потом, с честью, вошел — медленно, как и положено старшему, заботливому любовнику.
