К концу весны 1989 года диссиденты церкви Святого Николая вновь организовывали мирные молебны в самой церкви, одновременно координируя мероприятия снаружи. В том году первое мая (День труда во многих странах мира и чрезвычайно важный праздник в коммунистических странах) выпало на понедельник. После мирного молебна примерно сто человек провели небольшой неофициальный первомайский марш. Западногерманскому телеканалу удалось заснять его и выдать в эфир.
Разъяренные тем, что диссиденты узурпировали столь значимый праздник, восточногерманские чиновники с новой силой стали давить на церковное руководство, чтобы это прекратить. Попытки мэра Лейпцига совсем остановить молебны не увенчались успехом, хотя одного изменения партийцы все-таки добились. Они утверждали, что формулировка «молебны о мире» оскорбительна. Поскольку ГДР позиционировалась как мирная часть Германии (в противовес прежнему нацизму и тогдашнему «фашизму» западных немцев), такое название было объявлено неприемлемым. Почему жители мирной страны должны молиться о мире? Церковь уступила в этом мелком вопросе и переименовала службы в «понедельничные молебны». Неожиданно собственное требование выдвинули и лидеры церкви. Епископ Хемпель 31 мая написал городским властям жалобу на постоянное и чрезмерное присутствие полиции вокруг церкви Святого Николая после того внезапного первомайского марша. Теперь активисты получали поддержку не только широкой общественности, но и духовенства.
К осени 1989 года понедельничные демонстрации в Лейпциге превратились в предмет серьезного беспокойства для Эриха Мильке – министра государственной безопасности ГДР. Он спрашивал своих подчиненных: «Не повторится ли 17 июня?» – имея в виду драматичные события 1953 года, когда советские танки подавили восстание. Подчиненные успокаивали его: «Мы работаем здесь для того, чтобы этого не допустить». Начальник Штази в Лейпциге Манфред Хуммич был, однако, настроен не столь оптимистично, как окружение Мильке в Берлине. В начале сентября Хуммич сказал своим людям на брифинге, что «положение осложнилось и не улучшится». Хуже того, «созрели все условия для дальнейших провокаций». В качестве вывода он добавил, что ситуации «нельзя позволить выйти из-под контроля».
Последствия для активистов вроде Хаттенхауэр были печальными. К вечернему молебну в понедельник 4 сентября 1989 года (это был понедельник осенней ярмарки, когда в город съезжались иностранные журналисты) Хаттенхауэр и ее подруга Ольтманс решили вывесить большую растяжку с надписью «За открытую страну со свободным народом!». Сотрудники госбезопасности моментально вырвали растяжку у них из рук, но не стали сразу же арестовывать ни Хаттенхауэр, ни Ольтманс из-за присутствия зарубежных корреспондентов. Однако после окончания ярмарки они пришли за Хаттенхауэр и многими другими активистами. При аресте ее со спины схватили за длинные волосы так сильно, что она потеряла сознание – а очнулась уже в Штази. Так начался месяц ее тюремного заключения, бо́льшую часть которого она провела в одиночной камере. Ее многократно допрашивали и угрожали, что застрелят. Ей даже пришлось пережить имитацию казни: девушка стояла лицом к стене с поднятыми руками в ожидании выстрелов, которые так и не прозвучали.
Несмотря на все это, протоколы допросов показывают, что Хаттенхауэр не удавалось запугать; она даже давала словесный отпор офицерам. Ее уверенность в себе объяснялась тем, что к осени 1989 года у нее был богатый опыт по части сопротивления полиции. Сохранившиеся записи Штази свидетельствуют о том, что попытки заставить ее предать друзей были безуспешными. «Кто еще участвовал?» – спрашивали ее об акции. «Пускай вам коллеги рассказывают», – отвечала Хаттенхауэр. Затем ее спросили, как она добралась до места проведения акции, на что активистка ответила: «Разве следить за мной не ваша работа?»
Хаттенхауэр и многие знакомые ей диссиденты были арестованы, но количество людей, посещавших как сами понедельничные молебны, так и уличные протесты, продолжало расти. К 18 сентября собирались уже тысячи. Жесткая реакция полиции вновь вынудила Фюрера пожаловаться городской администрации. На одном сентябрьском молебне даже прозвучали советы активистов о том, как вести себя в случае ареста. Протестующему, которого схватила полиция, следовало «громко выкрикнуть свое имя», чтобы очевидцы могли проинформировать его или ее близких, ведь об арестах не всегда сообщали. Если демонстранта запихивали в полицейский грузовик, нужно было «выкрикнуть количество людей внутри», чтобы прохожие могли знать, скольких протестующих увезли. В случае допроса активисты советовали сообщать только свое имя и адрес и ничего не подписывать. Эти рекомендации, по-видимому, были записаны присутствовавшим на молебне агентом Штази и отправлены лично Хонеккеру.
