Уже утром 4 ноября было ясно, что демонстрация в Восточном Берлине станет событием поистине колоссального масштаба. Примерно полмиллиона участников заполонили Александерплац в самом центре города. На кадрах аэрофотосъемки центр города сильно потемнел от наплыва людей. Мероприятие продолжалось почти весь день, и на нем выступили многие ораторы, включая Шабовски. Биртлер тоже попросили произнести речь. Хоть ее и страшила мысль о выступлении перед такой огромной толпой, она все же согласилась. Чтобы меньше нервничать, Биртлер надела пальто своего парня: она думала, что, находясь на сцене, будет представлять, как он ее обнимает. Разглядывая море людей, она стала просить про себя прощения, осознав, с каким пессимизмом она прежде думала о жителях ГДР. «Я не ожидала от них такого мужества и уверенности в себе», – вспоминала она; количество обратных примеров изумило ее. Оглядываясь назад, Арам Радомски, который тоже участвовал в демонстрации, называл поразительным факт, что никто из демонстрантов не занялся тем, чего режим опасался больше всего, – штурмом Стены. Четвертого ноября этот барьер – последний рубеж контроля, остававшийся у режима, – все еще давил своей мощью на жителей Восточной Германии.
В следующий понедельник, 6 ноября, все крупные газеты ГДР напечатали текст составленного Лаутером законопроекта о заграничных поездках. Хотя издания и расхваливали его как кардинальную перемену, представленный Лаутером и его коллегами документ определенно ею не был. Во-первых, поскольку это был лишь проект, а не закон, он пока что не означал реальных перемен. И даже если бы вскоре он и вступил в силу, то по его условиям выезжающим все равно приходилось бы подавать заявку для получения разрешения, причем в тех же самых организациях, что и раньше. Хотя отныне эти организации должны были принимать решения «быстро», фактическое время обработки запроса о поездке за рубеж могло составлять до тридцати дней (три дня в срочных случаях, но что считалось «срочным» – не уточнялось) и от трех до шести месяцев для заявлений на эмиграцию. Немаловажно, что проект по-прежнему оставлял государству возможность отклонить заявление с привычными туманными формулировками: в целях защиты «национальной безопасности, общественного порядка, здоровья, нравственности, прав и свобод других, сообразно обстоятельствам». Вдобавок в одном из параграфов отмечалось, что «одобрение заявления на поездку не означает, что гражданин вправе рассчитывать на получение каких-либо средств для ее оплаты» – то есть иностранной валюты. Через два дня Эрнст Хёфер – министр финансов ГДР – усугубил это издевательство, отвечая на вопрос о том, будет ли гражданам когда-нибудь доступна иностранная валюта. «Мы не хотим делать обещаний, которые не сможем сдержать», – сказал он. Наконец, перед тем как законопроект вступил в силу, должен был пройти тридцатидневный период обсуждения. Специально сформированная комиссия предложила всем желающим гражданам ГДР отправить письма со своими рекомендациями. Писем пришло около сорока тысяч. В общем, проект вполне отвечал партийным инструкциям. Он не грозил депопуляцией ГДР, он вынуждал людей проходить бюрократические процедуры и получать одобрение государства, а главное – не мог опустошить казну.
А вот общественность он удовлетворить не мог. Законопроект вызвал всплеск возмущения не только в Восточном Берлине, но и в других частях страны. Граждане жаловались партийным органам на «ограничение действия визы тридцатью днями» и на «сроки обработки заявления», а также на тот факт, что «никак не решается вопрос о денежных средствах». Мэр Западного Берлина Вальтер Момпер находился с визитом в Праге, когда ему стало известно, что законопроект обнародован; ему прислали копию документа в номер отеля по факсу. Использованные в законопроекте формулировки подтвердили худшие опасения Момпера насчет смутных обещаний Шабовски; законопроект был, как он выразился, «полной чушью». Режим предлагал свободу передвижения только на словах. Различные оговорки, напечатанные мелким шрифтом и позволявшие государству запретить поездку, практически ничем не отличались от действовавшего на тот момент законодательства. Не покидая Чехословакии, Момпер выпустил пресс-релиз, полностью развенчав законопроект.
Между тем Шальк не оставлял попыток выбить финансовую помощь из Бонна. В день публикации законопроекта он вновь встретился с сотрудниками администрации канцлера ФРГ Шойбле и Зайтерсом и решил в мельчайших деталях объяснить, чего он хочет. Шальк попросил кредит на два года в размере около 10 миллиардов немецких марок, а затем еще от двух до трех миллиардов ежегодно, начиная с 1991 года. В обмен Шальк дал понять, что кредит будет «привязан к физическому объекту», подразумевая Берлинскую стену. Он намекнул, что ворота Стены откроются лишь в том случае, если ФРГ примет его предложение.
