Седьмого ноября Кренц поручил министру иностранных дел ГДР Фишеру как можно скорее переговорить с Кочемасовым и Максимычевым. Они встретились в тот же день в 11:45. Фишер объяснил советским дипломатам, что восточногерманское Политбюро испытывает чувство «долга» перед чешскими товарищами и хочет облегчить их бремя; также он выразил беспокойство по поводу того, что если партийное руководство в Праге действительно закроет границу со своей стороны, то последствия этого окажутся катастрофическими. Однако Фишер ясно дал понять советским коллегам, что «граница [между] ГДР и ФРГ не будет открыта, потому что эффект этого будет неконтролируем». План Политбюро заключался в том, чтобы открыть новый проход на границе между двумя странами. Вместо того чтобы двигаться через территорию Чехословакии, восточные немцы могли подавать прошения о проходе через этот пропускной пункт. Но прежде чем осуществить план, Политбюро ГДР, естественно, хотело узнать «мнение» советских товарищей.
После отъезда Фишера Кочемасов дал задание Максимычеву и его сотрудникам проанализировать предложение, которое они называли «дырой в границе». Они договорились снова собраться на следующий день и провести «мозговой штурм» – брифинг о том, какой дать ответ. Максимычев с коллегами пришли к выводу, что «вариант с дырой» был признаком замешательства и трусости Кренца. Пусть даже Фишер категорически заявил, что ГДР не открывает свою границу с Западной Германией, именно это и стало бы практическим следствием реализации предложенного плана, только на периферии и лишь для тех людей, которые были готовы подать заявление и навсегда стать изгнанниками. Просьба Фишера «озвучить мнение советской стороны» была просто способом вовлечь СССР в потенциальную катастрофу. Как выразился Максимычев, Политбюро ГДР пыталось заранее распылить вину на всех.
Важно заметить, что в тот момент ни Максимычев, ни кто-либо другой в посольстве не думал, что худший сценарий – открытие Стены – вообще возможен, ведь разговор шел не о Берлине, а только об отдаленном участке на границе. С точки зрения Советов, юридический статус Берлинской стены сильно отличался от юридического статуса границы между двумя частями Германии. Поскольку четыре державы по-прежнему сообща контролировали разделенный Берлин, все присутствовавшие на брифинге считали само собой разумеющимся, что вопрос о Стене даже и не ставится – с учетом того, что предложение Фишера и не предполагало присутствия всех четырех держав при обсуждении. Вопрос был лишь в том, что именно позволить восточным немцам делать рядом с Ширндингом.
Москве следовало тщательно продумать ответ, советовал Максимычев своему начальнику, впрочем, зная, что в данное время года сделать это будет сложно. Вторник, 7 ноября, и среда, 8 ноября, были рабочими днями в Восточном Берлине, но в СССР они были отведены под праздник с парадами и многочисленными приемами в честь Октябрьской революции. Многие высшие руководящие чины будут недоступны до конца недели. Их заместители и чиновники рангом пониже грели их кресла, ожидая возвращения ключевых фигур. Кочемасов с огромным трудом смог дозвониться до министра иностранных дел СССР Эдуарда Шеварднадзе. По словам Максимычева, Шеварднадзе ответил, что «если наши немецкие друзья считают такое решение приемлемым, то мы не станем официально возражать». При этом, однако, Шеварднадзе хотел, чтобы министерство иностранных дел внимательно изучило эту идею, прежде чем Кочемасов даст Кренцу определенный ответ. В сущности, Шеварднадзе велел своему послу переждать праздники и потом уже ответить.
Восточногерманские представители, похоже, обсуждали вариант «дыры в границе» еще и с Бонном, вероятно, по-прежнему надеясь на выгодную финансовую поддержку. Как в Восточном Берлине работал постоянный представитель (или псевдопосол) ФРГ, так и в Бонне был постоянный представитель из ГДР – Хорст Нойбауэр. Один из подчиненных Нойбауэра, по-видимому, упомянул о варианте с дырой, разговаривая с сотрудником администрации канцлера Клаусом-Юргеном Дуйсбергом, который попросил предупредить его, когда план начнет действовать, но так и не получил ответа.
