Несмотря на свои репортажи, журналисты тогда еще не понимали, что происходит на самом деле. Штази вело наблюдение за иностранными журналистами, и их растерянность отразилась и в министерских отчетах. Например, в 19:17 один телерепортер позвонил в свой офис в Кельне и сказал, что Шабовски, «вероятно, сам не знал, что объявляет». Журналист и его собеседник сошлись на том, что новые правила касаются исключительно эмигрантов, но не всех, кому захочется путешествовать. Кельнское руководство предложило этому репортеру на всякий случай «держать съемочную группу наготове».
Тем временем в Международном пресс-центре Том Брокау, Марк Казнец и Мишель Нойберт поспешили в боковую комнату, где все уже было готово к разговору Брокау с Шабовски один на один. Они надеялись, что, несмотря на хаос, воцарившийся в главном зале пресс-центра, восточногерманский политик сдержит слово и даст им эксклюзивное интервью. К счастью для них, Шабовски тоже хотел покинуть зал как можно скорее. Один англоговорящий журналист пробился вперед и пытался убедить Шабовски перевести содержание новых правил на английский язык. Пребывавший в смятении Шабовски отказался это сделать, признавшись: «Мне слишком трудно выразить это по-английски». Перемолвившись еще парой слов с толпой распихивающих друг друга журналистов, Шабовски поднял вверх руки и сказал, что ему нужно ехать обратно в центральный комитет, поэтому, «пожалуйста, позвольте мне уйти». На самом деле он собирался выйти из зала, дать Брокау обещанное интервью и отправиться домой, но, судя по всему, для убедительности решил сказать, что ему необходимо вернуться к работе.
Работая локтями, Шабовски наконец смог попасть в боковую комнату, где его ждали Брокау, Казнец, Нойберт и съемочная группа NBC. Когда он вошел, Нойберт собственной спиной забаррикадировала дверь, чтобы не пустить других журналистов, пытавшихся прорваться к ним на протяжении всего приблизительно десятиминутного интервью. Брокау сразу же стал задавать члену Политбюро вопросы, интересовавшие всех журналистов: «Господин Шабовски, я правильно понимаю: граждане ГДР могут покинуть страну через любой пропускной пункт, на свое усмотрение, по личным причинам? Им больше не обязательно ездить через третью страну?» На ломаном английском Шабовски ответил: «Эм… их больше ничто не вынуждает покидать ГДР через… эм, эм… транзитом, эм, через другую страну». Брокау попробовал еще раз: «Могут ли они пройти через Берлинскую стену на каком-то из КПП?» «Они могут пересечь границу», – ответил Шабовски. Брокау продолжил: «И свободно ехать за рубеж?» Шабовски ответил: «Да, конечно. – И затем добавил: – Это не вопрос туризма. Это разрешение покинуть ГДР».
Шабовски владел английским не настолько хорошо, чтобы справиться с задачей обсуждения условий новых правил, – в чем он сам только что признался в главном зале. Брокау и находившиеся в одной комнате с ним продюсеры – Казнец и Нойберт – должны были очень быстро решить, как им интерпретировать ответы Шабовски. Только что на вопрос о том, означают ли его слова свободу передвижения для восточных немцев, он ответил на камеру: «Да, конечно». Кроме того, он подтвердил, что восточные немцы могут «переходить через границу». Вдобавок Шабовски ранее во время пресс-конференции сказал (на камеру), что обсуждаемая граница включает и участок вокруг Западного Берлина. Присутствовавшие журналисты, разумеется, не могли знать, что Шабовски не ознакомился с текстом, составленным четырьмя чиновниками. Приняв его комментарии за чистую монету, можно было сделать вывод, что свобода заграничных поездок теперь касается как ГДР вообще, так и Восточного Берлина в частности. Об этом и решили сообщить в своем репортаже Брокау и его команда. Однако в первом эфире Брокау заявил – корректнее и точнее, чем некоторые немецкоязычные журналисты, – что новые правила пересечения границы требуют заблаговременного оформления виз.
После короткого интервью, несмотря на слова о том, что ему нужно вернуться к работе в центральном комитете, уставший Шабовски прошел к своей машине с шофером и попросил отвезти его домой. Он жил в закрытом лесном поселке Вандлиц на территории Восточного Берлина, построенном специально для партийной элиты и надежно защищенном от остального населения. Семья Шабовски жила на одной улице с Мильке, в доме номер 19. Много лет спустя Шабовски вспоминал, что, когда машина привезла его домой тем вечером, в окнах домов почти нигде не горел свет. Он предположил, что руководители партии даже не смотрели его пресс-конференцию.
