Оливии понадобилась ещё полчаса, чтобы отвинтить остальные ножки, а после вернуть их на место. Улов пополнился письмом от профессора психиатрии, адресованном мисс Лавендер, медным ключом на витом шнурке и моточком золочёной проволоки. Даже покинув мир живых, Энни продолжала игру в подсказки, уже не требуя взамен ничего, кроме справедливого возмездия своему убийце.
Забрав с собой тетрадь и прочие мелочи из коллекции Энни, Оливия поспешила прочь. Шаги её были легки и беззвучны, и ни одна ступенька не скрипнула под её ногами. Дождь давно закончился, и луна заглядывала в приютские окна, наполняя коридоры серебристым свечением.
Табита, считающая ночные прогулки по Сент-Леонардсу лишь своей прерогативой, недовольно зашипела, когда Оливия вошла в кухню и принялась шарить в ящиках буфета. Устроившись на кухонном столе, кошка прекратила намывать задранную лапу и уставилась на пришелицу с обескураживающим нахальством.
– Ну и влетит же тебе от миссис Мейси за такое… – шёпотом заметила Оливия, вынимая из ящика нож с узким лезвием.
Устав бродить в полумраке, она взяла из кладовой свечу и зажгла её с третьей попытки. Руки дрожали. Даже собственное дыхание показалось ей оглушительно громким.
«Ничего, я просто проверю, – успокаивала она себя мысленно, пока добиралась до зала, где хранились готовые заказы. – Все спят, никто меня не увидит. Завтра такой возможности уже не будет, значит, я должна сделать это сейчас».
Запереть комнату не успели. Дверь подалась с лёгким скрипом, и в зеркалах, установленных между панелями, отразился дрожащий огонёк свечи.
Кукольные домики стояли у дальней стены. Подготовив их к отправке на континент, каждый упаковали на совесть в толстую обёрточную бумагу и перевязали бечёвкой. Через несколько часов им предстояло навсегда покинуть Англию, увозя скрытую в них тайну.
Оливия выбрала крайний, разрезала ножом бечёвку. Развернув пять бумажных слоёв, она поставила домик перед собой и указательным пальцем крутанула латунный крючок по часовой стрелке.
Анна Болейн – в расшитом серебряной нитью платье и французском арселе, сияющем от обилия жемчужных бусинок, восседала на изящном креслице и, склонив головку к плечу, рассматривала себя в зеркало. Её миниатюрные фарфоровые ладони смиренно лежали на коленях, но взгляд куклы, обращённый к своему отражению, казался лукавым и хищным.
– Вы уж простите, ваше обезглавленное величество, мне оно сейчас нужнее, – с этими словами Оливия забрала из домика зеркальце в проволочной окаёмке и уселась на пол прямо тут, возле стеллажей.
С обратной стороны безделушки виднелись крошечные пузырьки. Оливия поднесла зеркальце к носу – клей был свежим.
– Семь зеркал разбей – к удаче! – напевала она про себя, пока кончиком ножа искала зазор между двух зеркальных пластинок. – Счастье ждёт нас…
Золочёная рамка мешалась, и Оливия решила ею пожертвовать. Отогнула лапки креплений, безжалостно смяла проволоку, поддела лезвием одну из пластинок, и в руках у неё оказалось то, из-за чего был похищен Филипп и убита несчастная Энни Мэддокс, ценой жизни оплатившая свою любовь к чужим секретам.
Пошатываясь от усталости, Оливия возвращалась к себе со странным ощущением нереальности происходящего. Теперь она знала, кто убийца, но знание это будто лишило её необходимой опоры. Потрясение оказалось так велико, что и стены, и пол под её ногами качались, точно она пересекала пролив на утлом судёнышке без капитана и команды.
Чудовищная ложь и не менее чудовищный поступок человека, которому она доверяла, лишили её веры в справедливость мироустройства. Веры, в которой Оливия, как многие очень молодые люди, с детства лишённые родительской заботы, на самом деле остро нуждалась, не признаваясь в этом даже самой себе. И вместе с верой в её сердце угасла надежда на то, что Филипп всё ещё жив.
Она потрогала лежащую в кармане улику, изобличающую преступника. Задула свечу, толкнула дверь своей комнаты, закрыла её на задвижку и какое-то время просто стояла, размеренно дыша и отгоняя подступившую панику.
На полу возле кровати маслянисто поблёскивало пятно.
Чувствуя, как сердце колотится о рёбра, Оливия подошла ближе. Ещё больше пятен, тёмных, зловещих – на половицах, на одеяле. В свете луны они казались почти чёрными.
Под одеялом кто-то лежал. Кто-то маленький, соорудивший из простыней и подушек бурундучью нору. Крошечная пятка в наполовину сдёрнутом носке высовывалась между железных прутьев кровати под странным, неестественным углом, и руки Оливии затряслись, чуть не выпустив блюдце со свечным огарком.
На подгибающихся ногах она подошла к стене и зажгла свет. Везде, куда ни посмотри, яркие тёмно-рубиновые мазки, и ещё этот запах… Сладковатый, с кислотцой, пробуждающий смутные воспоминания.
