– Давайте-ка проверим чёрный ход. Может, там нам повезёт больше, – тихо скомандовал инспектор, и Оливия последовала за ним, от нетерпения едва не наступая ему на пятки.
Дверь чёрного хода, обитая листами железа, выглядела неприступной и оказалась надёжно заперта. Вероятно, здесь находился продовольственный склад, и мистер Пламмер в своё время довольно серьёзно отнёсся к его сохранности.
Инспектор вдруг бесшумно навалился на дверь плечом, стараясь уловить малейший признак, что она готова дать слабину, но после тщетных попыток лишь беззвучно выругался и сообщил, отряхивая ладони:
– Бесполезно. Придётся, мисс Адамсон, идти официальным путём. Я запрошу ордер тотчас же, как доберёмся до Скотланд-Ярда, и употреблю всё своё…
– Но мы не можем просто уехать, сэр! Не в этот раз, не сейчас! – Оливия пришла в ужас от мысли, что никогда себе не простит, если с Филиппом что-либо случится за время их отсутствия. – Подождите, сэр, умоляю, подождите минутку… – она отчаянно рылась в карманах, чувствуя, как разгорается надежда, и не представляя, что будет делать, окажись та напрасной.
Ключ, найденный в последнем тайнике Энни, обнаружился за подкладкой пальто, куда выскользнул через крошечную прореху. Маленький, тусклый, ничем не примечательный на вид кусок металла, от которого сейчас зависело столь многое.
– Как вы его раздобыли? – с лёгкой ревностью осведомился инспектор.
– Не удивляйтесь, сэр, но, можно сказать, что его дала мне Энни Мэддокс, – ответила Оливия, вставляя ключ в замочную скважину и мысленно прикидывая, сумеет ли она в случае неудачи спровадить инспектора за ордером и всё-таки влезть в дом через окно.
– Да меня уже мало что удивляет, – признался Тревишем, а сам подумал, что если они обнаружат Филиппа Адамсона живым, то это и будет самым удивительным во всей этой истории.
Дверь чёрного хода отворилась легко и без скрипа. В лицо им пахну́ло спёртым воздухом, сладковатым душком лежалой ветоши и старой, изъеденной жучком древесины. В тесном закутке прихожей громоздились ящики и коробки, слева темнел провал, и в нём угадывались крутые ступеньки, ведущие вниз, к подвальной двери.
– Стоять, мисс Адамсон! – приказал Тревишем яростным шёпотом, уловив за спиной стремительное движение напарницы по взлому и незаконному проникновению. – Вы торопитесь шею свернуть, что ли? Очень это будет кстати в нашей ситуации, ничего не скажешь. Тем более ещё одного ключа вы не припасли, верно? Найдём лампу или свечу и тогда спустимся туда вдвоём.
То ли окрик инспектора, то ли внезапно возникшее понимание, что до точного знания об участи Филиппа остались считаные минуты, но Оливия повиновалась. Пока Тревишем осматривал первый этаж, она послушно придерживала дверь чёрного хода открытой, чтобы впустить в помещение лавки немного серого предутреннего света.
– Никого, – шёпотом оповестил он её. – Значит, он наверху. Идём тихо, но быстро, и если я прикажу отступить, то вы беспрекословно мне подчинитесь. Вы всё поняли, мисс Адамсон?
Оливия кивнула, не сводя взгляда с крутых ступенек, ведущих к подвальной двери.
Отыскав в маленькой захламлённой кухне кочергу и вручив ей керосиновую лампу, найденную там же, Тревишем двинулся наверх, готовый, если придётся, сразиться с хитроумным преступником, за которым числилось в лучшем случае два убийства и похищение.
Однако жестокий убийца предстал перед ним безоружным – Томас Хокли, по-детски приоткрыв рот и прижав к себе засаленную подушку, мирно спал на узком топчане и больше походил на одного из юных воспитанников Сент-Леонардса, чем на отъявленного злодея, лишившего жизни нескольких человек.
В ногах у него дремала пушистая кошка редкого серебристого окраса. Парочка спящих котят той же экзотической масти прижались к животу матери, почти затерявшись в густой шерсти.
– …Чтоб пуститься в долгий путь, нужно крепко нам уснуть. Завтра рано нам вставать, счастья за морем искать… – прошептала Оливия, поднимая валяющиеся у топчана подвальные ключи.
Раннее утро было самым любимым временем Хильдегарды Данбар. После пробуждения детей её дни, вечера, а порой даже ночи принадлежали Сент-Леонардсу, и свои обязанности она исполняла не ропща и не позволяя себе поблажек.
Должность старшей гувернантки детского приюта, в которой она состояла без малого восемь лет, подразумевала ежедневный, ежечасный труд, но осознание того, что труд этот не напрасен, наполняло её гордостью за собственную стойкость. Мало кто в её положении смирился бы с такой участью, но что толку сетовать на судьбу, ведь пока мы жалуемся на жизнь, минуты складываются в часы, дни и недели, и неумолимое время движется исключительно вперёд.
