— Соскучился, Акакий, это само собой. Только, ты ведь не просто мудрый. Ты же прямо провидец, авгур какой-то!
— Что такое, уже?
— Ещё не знаю, но возможно. Скажи, ты помнишь, за каким мы столиком сидели?
— Я же «профи». Конечно помню, как же иначе!
— Сделай одолжение, проверь, нет ли там жучка. На нижней стороне стола или на ножках, я думаю. Понимаешь, пока мы с тобой твои подвалы смотрели, к парню, оказывается, некто очень уж лип. Пришёл после нас. Ушёл так, что мы не видели. Только сделай сам, если можно. Чтобы звон не пошёл по округе. Может, кто-то и дальше смотрит?
— Не беспокойся, я тебе перезвоню через пять минут.
Петька во время этого разговора молчал. Его способность волноваться, дивиться и даже бояться истощилась, как пересохший в пустыне колодец. Голова бедняги и так слегка гудела «после вчерашнего». Теперь, перегруженная калейдоскопом впечатлений и ощущений, она просто затрещала от боли. Он посмотрел в окно на улицу.
По двору, мощённому щербатой брусчаткой, на маленьких непослушных ножках топал белобрысый бутуз в пестрой маечке. На его щекастой мордашке было довольное и вместе с тем озабоченное выражение. В руке он держал деревяшку в форме причудливой клюшки, расписанной ромбами и цветами. Игрушка изображала австралийский бумеранг. Снова вышло солнце. Оно осветило дом напротив, выкрашенный в благородный кремовый цвет, его сливочные пилястры и барельефы. Детёныш миновал облицованный серым мрамором фронтон и приблизился вплотную к машине. Он деловито занес своё оружие над лакированной дверцей и совсем собрался испробовать на прочность боковое стекло, но был уличён и срочно эвакуирован стройной маленькой брюнеткой в белых брюках.
— Тёмка, — ахнула она, подхватив малыша на руки и уволакивая его к круглому столику летнего кафе прямо во дворе дома, — ты что хочешь, чтобы родители до пенсии за твои художества расплачивались? Я сейчас папе все расскажу!
— Коля, ты только посмотри, ваш хлопец сейчас чуть иномарку не раскурочил, — обратилась она к молодому человеку в тёмных очках, сидевшему неподалёку с кружкой пива рядом с сероглазой миловидной шатенкой.
У Бисера зазвонил телефон. Он молча послушал, сказал: «Спасибо, я так и думал. Очень тебе обязан». И простился.
— Ма-а-а-а, — орал возмущённо малыш, болтая ножками, — одя-я-я-я-й меня маме-е-е-е! Хотю к мами-и-и-и!
«И я хочу, — с отчаянием вдруг подумал Петрусь, — к маме хочу ужасно и как можно скорей!»
Глава 24
Раскрасневшаяся Катя сновала из кухни в столовую. На столе уже топорщилась льняная накрахмаленная скатерть и искрились в свете тяжёлой люстры хрустальные бокалы «с алмазной гранью». В хрустальном же графине с каплевидной пробкой ожидала гостей густая тёмно-рубиновая вишнёвая наливка. Рядом в небольших стеклянных штофах расположились настойки числом не меньше пяти.
Кирилл сразу по приходе с деловым видом направился с Петей прямо в кабинет. По дороге он ласково, но серьезно сказал.
— Катюша, нам вдвоём надо поговорить. Через полчаса разбор полётов, не возражаешь?
Однако не удержался, увидев знакомую с юности картину и восхищённо ахнул.
— Ты подумай, ну всё как раньше! Рябиновая — раз! На берёзовых почках — два! Перцовку вижу, лимонную… Э, пойдём скорей лучше, Пётр.
Дверь они, впрочем, не закрыли. И Катя, пробегая мимо, поняла по обрывкам разговоров и междометиям, что Бисер обстоятельно и тактично рассказывал её сыну всё, что знал. Она расставляла тарелки и серебряные приборы, до блеска начищенные зубным порошком, когда до неё донёсся Петин голос:
— Кирилл Игнатьевич, я же не знал!
— Теперь ты знаешь! Был суровый ответ. Наступило молчание. А потом снова отважился Петька.
— А что Вам Акакий сказал, и кто этот тип, что ко мне пристал?
— У нас с тобой десять минут осталось. Предлагаю поболтать о том о сём, а криминальную часть я Вам обоим с мамой доложу, чтобы не повторяться.
Кате надо было срочно на кухню, где в духовке жарилась утка. Она нашпиговала польскую белую птицу антоновкой, зашила толстой ниткой и обложила круглой мелкой молодой картошкой. Вся эта композиция шипела и румянилась в глубоком противне, и по квартире разлился уже изумительный дух печёных яблок.
«Криминальную часть», — повторила она про себя, — значит, это только начало. А почему мне не страшно? Что они мне сейчас оба расскажут, эти мужчины, старший и младший? Эти мужчины… Теперь нужно будет бояться за них обоих! Ясно как День, Кирилл не намерен отступить, и похоже, воспитание уже началось.
— Так, хорошо, это потом. Попробуем поиграть чисто женскую роль. На закуску я им сейчас селёдку подам, мои фирменные маслята с моховичками, красную рыбу и летний салат.
Она выставила на поднос керамические вазочки, снова полила утку соком и отправилась обратно в комнату. Голоса из кабинета звучали уже громче и куда веселее. Они азартно обсуждали что-то, и Катя с удовольствием прислушивалась к ним с новым для себя тревожным и радостным чувством.
— Значит, ты голосуешь за конвергенцию? Вовсе не глупо. Был такой Джон Кеннет Гэлбрейт. Между прочим, совсем недавно умер.
