— А я слышал, вернее, читал. Это который «Общество потребления» написал? У нас в университете экономический семинар был. Туда, кстати, разные люди ходили. Всех цветов, не только из МГУ. Этот Гэлбрэйт был профессором в Гарварде.
— А ты не там «лимоновцев» встретил? Да и сам не вступил ли?
— Я хотел. Но подумал о партийной дисциплине, об обязанностях, последствиях… Я ведь почти юрист. Смешно, да? Нет, не хочу партий. Да бог с ним. Вы начали про Гэлбрэйта, а я перебил.
«Он просто смотрит Стеклярусу в рот», — с некоторым даже испугом подумала Катя. Между тем разговор продолжался. Снова вступил Кирилл.
— А Гэлбрэйт, как ты, думал, что всё зло в монополиях. Тогда для него главным демоном «Дженерал Моторс» была. И серьёзные дяди прислушивались к Гэлбрэйту в шестидесятых-семидесятых годах. Например Кеннеди, а за ним Линдон Джонсон. Социальную справедливость он очень важной считал и тут надеялся на пособие.
— Я ещё помню, что сам он последователем такого Кейна был! Это уже Петрусь…
— Нет, его звали Джон Кейнс. Гэлбрэйт его в Англии в Кембридже слушал. Мы с твоей мамой однажды крепко поругались на политэкономические темы. Это как раз при Джонсоне. Тот сам по убеждениям был самым настоящим социалистом. И не забудь, ещё война во Вьетнаме длилась.
— А что же мама?
— Видишь ли, твоя мама решительно против товарища Сталина выступала, против войны во Вьетнаме, вообще войны, но! За социализм. И поэтому ей Гэлбрэйт по духу близок был. Он ведь считал, что рынком непременно кто-нибудь управляет. Если это не делает государство, то будет некто другой, что много хуже. Значит «регулировать» должно именно государство, или «другие» будут манипулировать им в собственных интересах.
— Верно! Манипуляторы они! Циничные, собаки. Знаю я их, с отпрысками пять лет учился и наслушался до хрена.
— Это с чьими?
— Богатеев наших дерьмовых!
— Ах вот оно что! Теперь я понимаю, почему ты так доморощенные цитрусы полюбил. У тебя своего рода классовое чувство неприятия возникло.
— Кирилл Игнатьевич, откуда бы классовое? Вы же нашу семью знаете.
— Конечно! Катя по отцу, деду твоему, голубых кровей. А богатеи, они «парвеню» большей частью. Из грязи в князи. И вот ты, как настоящий дворянин… — прищурился насмешливо Кирилл.
— Я смотрю, Вы надо мной опять смеётесь?
— Не без этого. Но объясни. Хоть попробуй.
— Я много сам думал. Я себя, как мог, дожимал. Понимаете, я не люмпен, не маргинал. И не завистник тоже, ей богу. Петя осёкся, глянул на Бисера и добавил:
— Ну да, почему Вы должны мне верить! Вы откуда про Лимонова взяли? Я же не говорил.
— Стенки у тебя говорящие. Помнишь, ты меня всё позорил? Картина Репина «Не ждали»? Сам ты знаешь, что там на них? — съехидничал Кирилл.
— Ох, не напоминайте. Ну пьяный был!
— Так вот, на правой стенке у тебя плакаты из «Trainspotting», а на торце — цитаты из «Это я, Эдичка» и призыв. Что-то вроде:
Я на доллары плевал,
Я как ты — «национал»!
Вы — большие дураки,
Ну а мы — большевики!
— Я книги Лимонова читал. С его позицией человеческой и идеями у меня ничего общего нет, но писатель он… — объяснил Кирилл.
— А я нет. Просто с ребятами оттуда познакомился, — честно признался Пётр.
— Мальчики, идите, пожалуйста ужинать! — позвала из столовой Катя.
— Давайте вместе про экономистов-капиталистов поговорим. Мне тоже интересно. И потом утка перестоится!
Когда все уселись, Катя добавила, обращаясь к сыну:
— Я всю эту историю отлично помню. У меня с английским не так хорошо, как у Киры, и поэтому я всё переводами пробавлялась. А наш Стеклярус всех тогдашних «чикагцев» в подлиннике читал.
— Было дело, — подтвердил тот. — Других, кроме Фридмена, плохо помню. Им я всегда восхищался и яростно его идеи пропагандировал. А Фридмен — ультрарыночник. Государственного вмешательства в экономику не признаёт и дармоедов кормить не желает. Это если совсем уж примитивно.
— Катёна, а можно мне ещё ножку с яблочком? Ох, до чего вкусно! У меня даже никаких угрызений совести, что я так много сожрал, — объявил Кирилл. — Я прожую и докончу свою грандиозную мысль. Так, теперь можно. Смотри, Кать, твой потомок, как и ты буржуев не любит. Он считает, что будущее за конвергенцией американского капитализма и социализма советского образца. Словно по Гэлбрэйну, прямо как ты. Вот и не верь после этого в наследственность!
— Я, Кира, верю. Однако, наследственность наследственностью, но придётся вернуться к «наследству», — произнесла нерешительно Катя и смущённо поглядела на Петю. — Ты, сыночек, спрашивай, если хочешь. Я постараюсь… Может не сразу… Я обещаю ответить!
— Мам, мне Кирилл Игнатьевич всё рассказал. Он меня однажды назвал: «молодой бегемот». Я бегемот, мам? — жалобно спросил рыжий. — Ты прости, пожалуйста!
— Да ладно, — вздохнула она, — нам надо обсудить, что будем делать. И ты, Кира, хотел о чем-то мне рассказать.
— Хорошо, ребята. Слово для доклада предоставляется мне. Командовать парадом тоже буду я, как старший.
— И умнейший? — вмешалась, смеясь Катя.
— Да нет, я уже Пете сказал. Старший по званию. Ты у нас лейтенант медицинской службы?
