– Да пошел ты, – выдохнул он и ткнул меня левой в ребра.
Я отпихнул его, нацелился правой ему в подбородок, промахнулся, припал на колено.
Хемингуэй саданул меня по голове так, что искры из глаз посыпались, и сел на камни рядом со мной.
– Берешь обратно… своего марикона?
– Еще чего. – Я отломил и выплюнул осколок поврежденного зуба. – Конь, на котором ты ездишь, и тот марикон.
Он засмеялся, взялся за ребра, выхаркнул кровь.
– Muy buena pelea[48].
Я мотнул головой, и патио закружился.
– Хороших боев… не бывает. Только время зря теряешь… Энергию. Зубы.
Костяшки у меня выглядели так, будто по ним проехал автомобиль.
Хемингуэй подполз ко мне на коленях. Я, в той же позиции, вскинул руки – к запястьям точно гири привесили. Этому сукину сыну сорок три, как же он дрался в мои-то годы?
Он обхватил меня руками. Я ждал новых ударов кулаками и головой, но он всего лишь трепал меня по спине и говорил что-то – я плохо его слышал из-за нового водопада в черепе.
– …в дом, Джо. У Марти стейк в морозильнике. И бутылочка тавеля на льду.
– Ты есть хочешь? – Мы встали, держась друг за друга. Капли крови усеивали весь периметр бассейна, ветер трепал длинные голубые вымпелы моей бывшей рубашки.
– Да, а что? – Он повел меня к двери. – В животе-то пусто.
Мария заботилась обо мне еще нежнее, чем прошлой ночью.
– Бедный Хосе, – шептала она, прикладывая мокрые полотенца к моему лицу, рукам, ребрам. – Мои братья часто приходили домой в таком виде. Другому тоже досталось?
– Еще как. – Я поморщился от прикосновения мокрой холодной ткани, лежа навзничь в одних трусах при свете прикрученной лампы.
– У тебя хоть что-нибудь не болит, мой Хосе? – Мария склонилась надо мной в одной тонкой сорочке.
– Кое-что.
– Покажи.
Показывать не пришлось – и так было видно.
– Ты уверен, что там не болит? Всё красное.
– Тихо ты, – сказал я, осторожно привлекая ее к себе.
– Твой бедный рот весь разбит, не буду целовать в губы. Буду куда-нибудь еще, хорошо?
– Да.
– Надо, чтобы опухоль сошла.
– Тихо ты.
Ближе к утру мы заснули.
Назавтра мальчики ушли на «Пилар» рыбачить с Гестом, Ибарлусиа и Синмором. Мы с Хемингуэем таскались по финке, как два восьмидесятилетних старца после крушения поезда, сойдясь на том, что нуждаемся в хорошем питании, предпочтительно жидком.
Открыв вторую бутылку джина, мы заперлись и принялись за работу. Из морских карт, устилавших обеденный стол, мы выбрали одну, под номером 2682. Ее, согласно легенде, составил в 1930–1931 годах американский военный корабль «Нокомис».
– Долгота семьдесят шесть градусов сорок восемь минут тридцать секунд, – бормотал Хемингуэй, сверяясь с расшифрованной радиограммой. – Широта двадцать один градус двадцать пять минут. – Его распухший палец уперся в карту. – Мыс Рома.
То, что мы первоначально наметили на карте «Пилар», подтвердилось. Мыс Рома находится на северном побережье Кубы, недалеко от пещер, где мы побывали, к юго-востоку от залива Баия де Нуэвитас. Рядом с ним лежат относительно большие острова – Сабиналь, Гуахаба, Романо, – где проводил ходовые испытания «Южный Крест» и совершила столько бесплодных рейсов «Пилар».
– Хорошее место для высадки, – сказал Хемингуэй. – Берег между Нуэвитас и Пуэрто-Падре практически пуст. В бухту Манати ведет канал глубиной пять-шесть морских саженей, но он сильно заилился, когда закрылся сахарный завод. На берегу только кучка хижин, здесь, – он обвел пальцем вход в бухту, – ничего. Для подлодки именно то, что надо.
Я посмотрел показатели глубины. У самого берега шесть – восемь морских саженей, но через пятьдесят ярдов шельф обрывается на глубину 195–225. Подлодка легко пройдет между мысами Рома и Хесус к узкому входу в бухту, не рискуя сесть на мель или риф.
– Старую заводскую трубу видно издалека, – сказал Хемингуэй. – Днем они могут сориентироваться по ней через перископ, а как стемнеет, отправят в то место шлюпки.
Я кивнул и показал на железную дорогу, проложенную по берегу между сахарным заводом и входом в бухту.
– На тростниковые поля ведет?
– Раньше вела, теперь эта ветка заброшена.
– А Двенадцать Апостолов что такое? – Я показал на точки у железнодорожных путей.
– Скалы, вернее большие камни. Раньше под ними стояли хижины рабочих, теперь они заросли. – Он повел пальцем на северо-запад. – Смотри. Тут, сразу за мысом Рома и заброшенным маяком, есть еще бухта, Энсеньяда-Эррадура.
Эта бухта была широкая и мелкая, глубиной всего три четверти морской сажени.
– Сюда они вряд ли зайдут?
– Конечно, зачем им. Думаю, шпионов они высадят на плоту прямо у старого маяка. Тут ни скал, ни утесов, ни мангров и прочей дряни. А вот мы можем зайти на шлюпке в Энсеньяду-Эррадуру и спрятаться в манграх.
– На «Жестянке»?
– Нет, ее лучше оставить на «Пилар». Не хочу приводить «Пилар» в эти мелкие воды, особенно при восточном ветре, да и где мы спрячем ее? Придется что-то другое взять.
– Лодку для ловли черепах? Плоскодонку?
Он поскреб заросший щетиной подбородок и сморщился.
