– Тут надо кое-что побыстрее, способное и по луже пройти. У Тома Шевлина в Кохимаре стоит двадцатидвухфутовый катерок. Он мой должник и разрешил мне взять эту лодку, если понадобится. Том, кажется, назвал ее «Лоррейн», в честь жены. Сам он ей не пользуется из-за ограничений на бензин.
– Катер скоростной?
– Да. Мотор в сто двадцать пять лошадей, почти вдвое мощней, чем у «Пилар», а вес вдвое меньше. Мелкая осадка. Супервместительные топливные баки.
– Бухло, видать, возил во время сухого закона.
– Точно. – Хемингуэй опять показал на карту. – Смотри, как хорошо всё продумано. Подходят в четверг, осматриваются при свете, а в темноте идут прямо к входу в бухту Манати. Во сколько там сказано?
– В одиннадцать вечера.
– Луна тринадцатого будет в первой четверти и взойдет только после полуночи. Эти двое высаживаются на мысе Рома и идут по старой железке к заводу на юго-западе бухты. Оттуда, опять по железке, идут пешком до города Манати – двенадцать миль. Там их кто-нибудь забирает и везет через Ринкон и Сан-Гуасиму до Центрального шоссе, а там поворачивает направо, к Гаване и американской воздушной базе в Камагуэе, или налево, к Гуантанамо. Двадцать три часа, тринадцатого, в четверг. Когда, по-твоему, мы должны туда прийти, Лукас? До заката?
Мне снова вспомнилась улица Симона Боливара в городе Веракрус. Там меня поджидали, и в бухте Манати нас будут ждать.
– Задолго до заката, – сказал я. – Еще до полудня.
– Да ты, блин, смеешься.
– Я, блин, говорю серьезно.
Хемингуэй со вздохом почесал бороду, опять поморщился, посмотрел на раздутые пальцы.
– Ладно. Послезавтра выходим. Ребят и «Пилар» здесь оставим?
– Зачем же. Отчалим в среду утром у всех на виду. Вся команда, и мальчики тоже. Высаживаешь меня где-нибудь по дороге, я возвращаюсь в Кохимар, забираю катер Шевлина, вечером встречаю тебя на базе Кайо-Конфитес, и ночью мы идем в бухту Манати.
– Грегорио, Патчи, Вулфер и другие будут недовольны, что мы ушли в рейд без них… – Он поймал мой взгляд. – Ну, что ж поделаешь. Надо много всего сделать. Возьмем научные сомбреро и пару ниньос с «Пилар».
Он говорил не о своих детях. Фуэнтес по его заказу сделал специальные кожаные футляры с промасленной овчинной подкладкой для автоматов «томпсон». Когда объявлялась боевая тревога, футляры подвешивались на мостике и у бортов. Ибарлусиа считал, что они похожи на колыбельки, поэтому автоматы прозвали ниньос – детками. Когда Хемингуэй начинал сюсюкать, мне хотелось съездить ему еще раз, но я посмотрел на собственные пальцы и воздержался.
Он свернул карту.
– Значит, так. Мы с тобой прячемся в сорняках, манграх или скалах, немцы высаживаются в одиннадцать вечера… а потом что?
– Это будет видно в одиннадцать вечера тринадцатого числа.
Он посмотрел на меня с отвращением. Я посчитал, что пора уходить, и отправился в гостевой домик заниматься делами Хитрой Конторы.
Главной моей заботой была вторая перехваченная радиограмма. Я сказал Хемингуэю правду насчет того, что расшифровать ее не могу, но в детали не стал вдаваться.
Она, как и книжный шифр, состояла из пятибуквенных групп: q-f-i-e-n / w-w-w-s-y / d-y-r-q-q / t-e-o-i-o / w-q-e-w-x и так далее. Проблема в том, что это был не книжный шифр. Номер страницы, ключевые слова и первые предложения отсутствовали.
Мне уже встречались шифры и абвера, и СД VI, поэтому я догадывался, что имею дело с последним. Нацистская политическая разведка, в отличие от армейской, предпочитает быстрые и надежные цифровые коды, передаваемые группами из шести-семи знаков. Цифры показывают принимающему радисту, сколько букв выше или ниже по алфавиту отсчитать, чтобы найти нужную.
Например, если вам передают цифры 632914, то от первой буквы в моей шифровке, q, нужно отсчитать шесть букв, то есть это либо w, либо k. От второй буквы, f, отсчитываем три знака и получаем i или c – и так далее.
Отдел криптологии может расколоть такой шифр, имея достаточно времени и компьютеров. Компьютеры – это люди, обычно женщины. Они перебирают тысячи, десятки тысяч, миллионы цифровых комбинаций, ищут повторения, учитывают, насколько часто встречаются те или иные буквы. Но пустышки, обманки и прочие шифровальные уловки бесконечно усложняют задачу и растягивают ее на многие месяцы. А я никогда не был силен в арифметике.
Больше всего меня беспокоило, что предыдущие шифровки нам явно подбросили. Очень уж всё удачно сложилось: мы нашли и блокнот Кохлера, и две шифровальные книги на «Южном Кресте», и первая из двух недавних радиограмм передавалась все тем же шифром. Кто-то хотел, чтобы мы узнали о высадке у мыса Рома, и не хотел, чтобы мы прочли вторую шифровку.
Я не верил в интуицию и разные паранормальные штучки – не верил даже в шестое чувство, будто бы развивающееся с годами у всех разведчиков, – но опыт шептал мне на подсознательном уровне, что этот цифровой шифр ничего хорошего не сулит.
