Дверь в хижину была приоткрыта. Я подавил искушение нащупать револьвер, поднялся на гнилое крыльцо и вошел.
Дельгадо, как обычно, сидел за столом верхом на стуле – правая рука на спинке, подбородок опирается на нее. Левой руки не видно – я давно заметил, что он левша. Вместо белого костюма он сегодня надел свежую, просторную гуайяберу. Казалось, что его загар стал еще темней, а волосы еще больше выгорели.
Я, не садясь, положил манильский конверт на стол. Левая рука Дельгадо вынырнула снизу и вскрыла конверт.
– Да ты смеешься, – сказал он, прочитав рапорт.
Я стоял, немного расставив ноги – левая рука в кармане, правая опущена.
– Пещеры, куда водят туристов? Мальчики нашли пивные бутылки? Самоубийство свиньи на затопленной банке – и всё на этом?
– Нас туда ВМР послала.
– ВМР, – фыркнул Дельгадо. Его левая рука опять нырнула под стол, тяжелый взгляд был устремлен на меня. – А «Южный Крест» во время этой хренотни вы не видели?
– Нет, но он уже вернулся в Гавану. У него на «Касабланке» постоянное место.
– И передачи «корабль – корабль» или «корабль – берег» вы оттуда не перехватывали?
Я покачал головой, не сводя с него глаз. Он двигался очень быстро, когда хотел. Если он шевельнется, придется стрелять ему в корпус – целить в голову слишком рискованно. Я не знал, где у него оружие. Если под столом, то я покойник, если нет, то всё зависит не от быстроты, а от твердости руки. Я зарядил револьвер разрывными пулями, срезав их головки ножом. Если хоть одна в него попадет, можно больше не морочиться, но у него, конечно, пули точно такие же.
Он снова сделал движение левой рукой – моя правая осталась на месте – и выложил на стол черно-белую фотографию.
– Знаешь его?
– Да, – сказал я скучливо, – видел его досье. Иоганн Зигфрид Беккер, СД. А что?
– Он уже не в Бразилии.
– Знаю. По майским прикидкам СРС должен был ехать в Берлин.
– Он в Гаване, – сказал Дельгадо и через минуту добавил: – Не хочешь спросить зачем?
– Это как-то касается моей работы?
– Ни хрена подобного. Тоже мне работа – можно подумать, ты что-то делаешь.
Через лужайку за окном бежали двое мальчишек. Я следил за ними краем глаза, продолжая смотреть на Дельгадо. Войдя, я сразу передвинулся влево, чтобы не стоять спиной к двери. Кто знает, сколько человек с Дельгадо работает. Один вполне может ждать в заброшенном доме напротив и взять меня на прицел, как только я выйду. Я мало что мог сделать, только нервы в кулак зажать.
– Беккер здесь потому, что его бразильская сеть разваливается и возвращаться в этот бардак гауптштурмфюрер не хочет. Он ведет здесь переговоры на предмет того, как быть дальше: дать показания против своих или работать на два фронта.
– И зачем ты мне это говоришь?
У Дельгадо капал пот с подбородка – в хижине стояла невыносимая духота.
– Затем, чтобы ты, встретив герра Беккера в каком-нибудь кабаке, не всадил ему пулю в лоб или не сдал его в полицию. Мы еще не закончили переговоры с ним.
– Мы?
– Я.
– Понял. Еще что-нибудь?
– У меня всё.
Я пошел к двери, держась вполоборота к нему. Его левая рука снова ушла под стол, и я плохо видел его против солнца.
– Жаль пацана, Лукас, – сказал он внезапно.
Я завел руку назад, будто спину хотел почесать.
– Знаешь, кто это сделал?
– Нет, конечно. Услышал, что его схоронили, и сложил два и два. Зря твой писатель втягивает детей в свои шпионские игры.
– Так-таки и не знаешь, кто Сантьяго убил?
Он скривил губы в своей псевдоулыбке.
– Вот, значит, как его звали?
На финке было безлюдно. Я вспомнил, что этот вечер у слуг выходной и Гест с Ибарлусиа собирались повезти мальчиков ужинать в «Эль Пасифико».
Я постучался в большой дом, не получил ответа, вошел.
Хемингуэй сидел там же, где я его оставил – в уродском цветастом кресле справа от столика с напитками, но котов с ним больше не было. Вместо Буасси д’Англа он держал «манлихер-256»: винтовка стояла между его колен, упираясь прикладом в ковер, а дулом – ему в подбородок. Большой палец его босой ноги лежал на курке.
– Ты как раз вовремя, Джо, – сказал он. – Я тебя жду. Хочу кое-что тебе показать.
Я стоял в пятнадцати футах от него, не зная, заряжен ли «манлихер», и мне не нравилось, что Хемингуэй ни с того ни с сего назвал меня Джо.
– Estamos copados, Джо, – и вот что мы делаем в такой ситуации. – Его палец чуть сильнее нажал на спуск. На нем была замызганная голубая рубашка и грязные шорты хаки.
Я молчал.
– Стрелять надо в рот, Джо: нёбо – самое мягкое что есть в голове. – Он передвинул дуло ко рту. Курок щелкнул, он улыбнулся. Я расценил это как вызов и сказал:
– Дурь собачья.
Он осторожно прислонил винтовку к креслу и встал. Он, вероятно, был сильно пьян, но легко покачивался на ногах и разминал руки.
– Что ты сказал, Джо?
– Что это дурь собачья. И потом, только maricón способен совать дуло в рот.
– Повторить не хочешь?
– Ты и так слышал.
Он кивнул, прошел к задней двери и поманил меня за собой.
У бассейна он снял рубашку, аккуратно сложил и повесил на спинку стула.
– Ты тоже сними свою, – предложил он по-испански, – не то на нее выльется много крови.
– Я не хочу этого делать, – сказал я.
