С распухшими руками и лицом я не очень-то походил на шофера и даже с приобретенным в море загаром не очень походил на кубинца. Я полагался на то, что Шлегель не обратит внимания на какого-то там шофера и не вспомнит, что мы с ним вместе ужинали на финке. Он из тех, кто на простых людишек даже не смотрит.
По деревенской улице, под шатром гигантского испанского лавра, я спустился на Центральное шоссе. Проехал мимо кафе «Эль Брильянте» с изображением большого бриллианта на стенке и покатил к Гаване.
Воспоминания о вчерашней драке с писателем донимали меня больше разбитых костяшек и раздутой губы. Кулачный бой – наилучший пример чистейшего, незамутненного идиотизма. Я спровоцировал Хемингуэя на это дело потому, что узнал выражение его лица, когда вошел и увидел, как он таращится в дуло «манлихера». Точно такое же лицо было у бывшего офицера НКВД Вальтера Кривицкого полтора года назад, в номере вашингтонского отеля «Беллвью».
«Еstamos copados, – любил говорить Хемингуэй. – Нас окружили». Думаю, ему нравилось, как это звучит по-испански. Именно это я сообщил Кривицкому 9 февраля 1941 года. Этот коротышка был крут, умен и уже четыре года бегал от убийц из собственной разведслужбы, от европейских и американских агентов абвера, от ВМР и ФБР. Но на одних крутизне и уме долго с такими врагами не протянешь.
И у Кривицкого, и у Хемингуэя глаза смотрели с той же усталостью загнанного в угол бойца. Estamos copados.
Под конец он обратился ко мне за помощью.
«Я могу помочь вам только в одном, – сказал я. – Устроить так, чтобы немцы не смогли вас допросить до того, как убьют».
«Но ФБР…»
«Вы уже рассказали им всё, что знали о Советах и немцах. Больше вы им не нужны. Да и никому не нужны».
Кривицкий тихо засмеялся, глядя на запачканные обои своего номера.
«Знаете, я ведь разжился пистолетом в Виргинии. А потом выкинул его из окна поезда».
Я достал из наплечной кобуры свой 38-й и протянул ему.
Кривицкий убедился, что он заряжен, и направил его в мою сторону.
«Я мог бы вас убить, агент Лукас».
«Могли бы. Но Ганс Веземанн и прочие никуда не денутся и будут поджидать вас, когда вы утром попытаетесь уйти из отеля».
Он кивнул и сделал большой глоток из водочной бутылки на тумбочке. Ганс Веземанн служил в «Тодт», команде смерти, и единственным его заданием была ликвидация Вальтера Кривицкого. Кривицкий знал, что намеченные «Тодт» цели редко остаются в живых.
Наш разговор продолжался допоздна, и темой его было «надежды нет». Estamos copados.
В конце концов Кривицкий сам воспользовался 38-м. Он не взял дуло в рот – приставил к правому виску. Хемингуэй был прав: надежнее всего стрелять в нёбо. Немало самоубийц доживали как слюнявые овощи, когда пуля отскакивала от черепа и выносила только часть мозга. Но пуля 38-го калибра успешно покончила с паранойей Вальтера Кривицкого.
Этим утром, еще до работы с морскими картами, Хемингуэй показал мне только что законченную им рукопись – предисловие к сборнику «Мужчины на войне». Почти пятьдесят машинописных страниц, больше десяти тысяч слов. Меня удивило, как безграмотно он пишет – если б я напечатал рапорт с такими ошибками, меня бы уволили. В тексте было полным-полно рукописных вставок, замен, исправлений.
– Прочти, – приказал он.
Я прочел. Хемингуэй писал, что сборник будет иметь большое патриотическое значение, что американской молодежи полезно знать правду о войнах в истории человечества. Что он каждый раз перечитывает «Среднюю часть удачи» или «Ее рядовые мы» Фредерика Мэннинга в июле, в годовщину своего ранения при Фоссальта-ди-Пьяве. «Это самые лучшие и самые благородные книги о мужчинах на войне», – писал он, и перечитывает он ее для того, чтобы вспомнить, как всё было по-настоящему, и не лгать самому себе. Такова и цель этого сборника: показать настоящую войну, а не такую, какой ее хотят видеть.
Но он-то как раз хотел ее видеть не такой, как на самом деле, – стоило вспомнить его донкихотские фантазии о сражении с немецкой подлодкой. В мечтах, конечно, всё куда красивее, чем ребенок с перерезанным горлом в канаве.
А вот Кривицкий хорошо понимал, как устроена реальная жизнь. Он годами балансировал на краю бездны – как и Хемингуэй, по моим ощущениям. Всё, что ему понадобилось, – это водка, ночной разговор и револьвер 38-го калибра.
Не для того ли вы послали меня сюда, мистер Гувер? Не в этом ли заключается моя роль – напоить Хемингуэя, поговорить с ним и в нужный момент подсунуть ему револьвер?
Теодор Шлегель меня не узнал. У меня были сомнения, что он может узнать черный «линкольн», но кубинские такси и машины по найму отличаются изобилием марок и цветов. Глянув на автомобиль мельком, он сел сзади. Носильщики уложили в багажник два его чемодана. Чаевых он им не дал – сказал мне «Aeroporto», и мы поехали. Столько деньжищ ему абвер отстегивает, а он жалеет несколько центов на чай.
Он читал газету и продолжал это делать, когда я, выехав за город, свернул на тупиковую дорогу. Поднял глаза, только когда я остановился.
– Почему вы… – начал он на плохом испанском и осекся, увидев направленный на него «магнум».
