Решить, где спрятаться самим, было еще труднее. Нам требовалось видеть не только мыс, но и бухту – на случай, если агенты, вопреки нашим ожиданиям, поплывут вглубь. Не мешало видеть также и море. Требовалось обеспечить себе путь к отступлению, если придется менять позицию или драпать к катеру, и при этом обеспечить укрытие.
Это был тест на познания Хемингуэя в военном деле, и он меня впечатлил. Было одно отличное место на верхушке холма, на самом краю тростникового поля, под низко нависшим деревом. Оттуда открывался вид на маяк, на северную часть бухты и даже на Энсеньяду позади нас, охватывающий 270 градусов. Ведущая на холм тропа уходила по косе к заводской дороге.
– Слишком очевидно, – сказал Хемингуэй, показав на нее. – Надо засесть пониже.
Он, конечно, был прав. Одним из условий этой смертельной игры было то, что враг может знать о нашем присутствии. Непонятно, правда, зачем немецким разведслужбам подстраивать нам такую ловушку – но если они подстраивают, незачем облегчать им задачу.
Хемингуэй выбрал место примерно на треть ниже по западному склону. Высоких дюн здесь не было, зато имелись бесчисленные овражки, проеденные эрозией. Один из них, между мысом и заводью, где мы спрятали катер, он и наметил. Ложбинка, узкая и крутая со стороны океана, расширялась к юго-западу и краю тростникового поля. Здесь росли деревья и густые кусты. С наивысшей точки оврага были видны маяк, ведущая на вершину тропа, песчаный пляжик внизу и широкая полоса открытого моря. Можно скрытно пробраться к верхушке, чтобы осмотреть бухту и заводскую дорогу. Если заметим на дороге или на рельсах какое-то движение, отступим к катеру либо вниз по оврагу, либо через тростниковое поле.
Было жарко. Мы натянули над нашей траншеей два брезентовых полотнища, закрепили их за корни и камни так, чтобы не трепыхались даже при сильном ветре, накидали сверху земли и веток. За тридцать шагов наше укрытие было практически невидимо даже днем – если кто-то пойдет мимо ночью, и подавно ничего не заметит.
Москиты кусались чертовски больно. Хемингуэй побрызгал вокруг нашей норы «Флитом» и дал мне флакон с репеллентом. «Браунинг» остался на катере – в случае отступления с ним было бы неудобно бежать, – но Хемингуэй настоял, чтобы мы его развернули и вдели в него ленту с патронами. Готовился, видно, отстреливаться, если мы все-таки окажемся в западне.
Помимо брезента, автоматов, гранат, биноклей, разбрызгивателя, ножей, сомбреро, аптечки и пистолетов в кобурах мы захватили еще маленькую холодильную сумку с пивом и сэндвичами. Мне – с говядиной, Хемингуэю – с яичницей и сырым луком. Я усмехался, представляя себе, что сказал бы директор Гувер, узнав, что его спецагент пьет пиво в засаде. Потом вспомнил, что, скорей всего, больше не работаю у мистера Гувера, и мне стало уже не так весело.
Весь этот длинный день и ранний вечер мы лежали в овраге, по очереди смотрели в бинокли на океан и старались не расчесывать укусы москитов. Иногда бегали поодиночке наверх – посмотреть на бухту, Двенадцать Апостолов, завод и дорогу, но большей частью просто лежали.
Сначала мы перешептывались, но скоро поняли, что благодаря прибою и ветру, колышущему тростник, можно говорить и нормально.
Когда солнце село за тростниковые поля и скалистый мыс Брава на западе, а прибой стал звучать еще громче, мне стало казаться, что мы сидим здесь уже неделю. Мы пытались поочередно дремать днем, чтобы не заснуть ночью, но вряд ли Хемингуэй поспал хотя бы десять минут. Он был бодр, совсем как будто не нервничал, и юмор ему не изменял.
– Марти прислала мне каблограмму перед отплытием. Из Бастера на Сент-Китсе. Неграм надоели приключения, и они ее бросили. Каблограмма, конечно, прошла цензуру, но у меня такое впечатление, что Марти тоже немецкие подлодки выслеживает.
– И как, нашла что-нибудь?
– Ну, приключений на свою голову Марти всегда найдет. Теперь в Парамарибо вот собирается.
– В Парамарибо?
– Это в Голландской Гвиане. – Он вытер пот со лба. Я заметил, как распухло у него ухо, и мне стало неловко.
– Я знаю, где это. Зачем ей туда?
– Quién sabe?[52] Приключение в Мартином понимании – это поехать куда-то подальше, где творится что-то плохое, и долго ныть по этому поводу, а потом написать искрящийся юмором репортаж – если жива будет.
– Волнуешься за нее? – Я попытался представить, что чувствовал бы, если б моя жена оказалась в джунглях, где вода непригодна для питья, а я ничем бы не мог ей помочь. Каково это – быть ответственным за женщину, даже не за жену?
Хемингуэй пожал плечами.
– Марти вполне способна за себя постоять. Хочешь еще пива? – Он сковырнул ножом крышку с очередной бутылки.
– Нет. Хочу быть хотя бы относительно трезвым, когда подлодка придет.
– А зачем? – Он помолчал и попозже, когда уже стало темнеть, сказал: – Вулфер, наверно, говорил тебе кое-что про Марти. Не слишком доброе.
Я молча оглядывал в бинокль горизонт, где свет еще брезжил.
– Знаешь, он ревнует к ней, Вулфер.
Странные слова. Я опустил бинокль. Тростник шуршал на ветру.
