– Ты не всему верь, что тебе Уинстон наговорил. Марти очень талантливая писательница, в том и проблема.
– В чем именно?
Хемингуэй тихо рыгнул и переложил автомат.
– Она талантлива, но я больше чем талантлив, в литературе по крайней мере. Нет ничего хуже, чем каждый день иметь дело с гением, до которого тебе далеко. Сущий ад. Я знаю – сам это испытал.
Он сказал это так, между прочим, и я понял, что он, во-первых, не хвастает, а во-вторых, это, скорей всего, правда.
– Что думаешь писать дальше? – Я сам удивился, что об этом спросил, но любопытно стало.
Хемингуэй удивился тоже.
– А что, интересно? Тебе? Круглому литературному невежде?
Я снова поднял бинокль. Горизонт едва просматривался, прибой грохотал. Часы показывали 9:28.
– Извини, Лукас. – Он впервые за что-то извинился передо мной. – Я не знаю, что буду дальше писать. Может, после войны напишу вот об этом. – Я видел, что он смотрит на меня, хотя было темно. – О тебе в том числе. Объединю твои худшие черты с худшими чертами Саксона. К твоему мерзкому характеру добавится еще и грибок. Все читатели возненавидят тебя.
– Зачем ты это делаешь? – Ночной бриз унес от меня пару москитов. Прибой белел в темноте.
– Что делаю?
– Выдумываешь вместо того, чтоб писать, как было по правде.
– Трудно быть хорошим писателем, Лукас, если ты любишь жизнь, и этот мир, и некоторых людей. Еще трудней, если любишь так много мест. Нельзя просто описывать то, что видишь, – это будет фотография. Надо пропускать всё через себя, как Сезанн, – тогда это будет искусство. Делать всё изнутри, понимаешь?
– Нет.
Он вздохнул.
– Это все равно что слушать чьи-то рассказы, Лукас. Если рассказано хорошо, не важно, вранье это или нет. Со временем чужие истории становятся ярче, чем твой собственный опыт. Смешиваешь то и другое и сочиняешь, используя как свое, так и от кого-то услышанное, – и не важно уже, где твое, где чужое, где правда, а где вранье. Всё теперь правда. Место, где ты живешь, погода. Всё, что ты знаешь. Не надо только устраивать парад из всего, что знаешь, не надо прогонять свои знания, как пленных вражеских солдат по столице. Джойс и многие другие погорели как раз на этом. Джойс – мужчина, Лукас. Не женщина[53].
– Я знаю. Его книга стоит у тебя на полке.
– Хорошая у тебя память, Джо.
– Не жалуюсь.
– Из тебя вышел бы хороший писатель.
– Нет, так хорошо я врать не умею, – засмеялся я и тут же спохватился, что ляпнул глупость – но Хемингуэй засмеялся в ответ.
– Ты самый большой врун из всех, кого я знал, Лукас. Врешь инстинктивно, как младенец сиську сосет. Мне ли не знать, я тоже из таких сосунков. А сочинять – все равно что лодку грузить. В каждое предложение нужно втиснуть кучу неуловимого, да так, чтобы оно было не на виду. Случалось тебе видеть акварели дзен, Лукас?
– Нет.
– Тогда ты не поймешь, что художник дзен рисует ястреба, изображая кусочек голубого неба без ястреба.
– Нет, – согласился я, хотя в общем-то понимал.
– Это как чертова субмарина. Если мы видим перископ, то знаем, что все остальное там, под водой: рубка, торпеды, машинное отделение с трубами и приборами, и немцы капусту лопают. Нам не надо видеть все это, чтоб знать, что оно там есть, – одного долбаного перископа хватает. То же самое с хорошим предложением или абзацем. Понял теперь?
– Нет.
Он опять вздохнул.
– В прошлом году, когда мы с Марти были в Чунцине, я познакомился с молодым флотским лейтенантом Биллом Ледерером. Пить в этой дыре нечего, кроме рисовой водки, куда дохлых змей и птиц добавляют, но ходили слухи, что этот Ледерер купил на каком-то аукционе два ящика виски. И ни одну бутылку не открыл, ублюдок тупой. Его собирались куда-то перевести, и он всё приберегал на отвальную. Я ему говорю: не пить виски, когда оно есть, все равно что не трахнуть красивую девчонку, когда есть возможность, а он ни в какую: берегу, мол, для особого случая. Тебе пока всё понятно?
– Угу. – Я продолжал смотреть на прибой.
– У меня слюнки на это виски текли. Я предлагал ему хорошие деньги, но он не хотел продавать. Под конец с горя брякнул: дам тебе за полдюжины бутылок всё, что захочешь. Он почесал маковку и говорит: «Ладно. Шесть бутылок в обмен на шесть уроков писательского мастерства». Так и договорились – после каждого урока он дает мне бутылку. И вот на последнем уроке я ему говорю: «Прежде чем о ком-то писать, Билл, надо стать цивилизованным человеком». «Как это – цивилизованным?» – спрашивает. «Для этого надо уметь две вещи: сочувствовать и держать удар. Никогда не смейся над теми, кому не везет, а если не повезло тебе самому, принимай удар и отскакивай». Я так и делал, Лукас, когда мы с тобой дрались. Понимаешь, к чему я все это говорю?
– Представления не имею.
– Ну и ладно – хотя тебе я, по правде сказать, дал больше подсказок насчет писательства, чем лейтенанту Ледереру. А последний мой совет ему был важнее всего.
– Какой это?
– Я сказал, чтобы он шел домой и отведал свой виски. – Хемингуэй усмехнулся, блеснув зубами при свете звезд. – Китаезы во все бутылки налили чай.
