Мы помолчали. Наш брезент даже не шелохнулся, хотя ветер крепчал, но сухой тростник дребезжал, как кости в жестяной банке.
– Весь фокус в том, чтобы писать правдивее самой правды. Вот почему я пишу беллетристику, а не документальную прозу, – подытожил Хемингуэй и навел бинокль на темные океанские воды.
Но я на этом не успокоился.
– Книги живут дольше тебя, правильно? Дольше своего автора, в смысле.
Он опустил бинокль.
– Да, Джо. Похоже, ты все-таки видишь и ястреба, и подлодку. Книги живут дольше, если хоть на что-то годятся. А писатель проводит жизнь в одиночестве, каждый клятый день имея дело с вечностью или ее отсутствием. Похоже, ты все-таки понимаешь. Расскажи-ка мне еще раз про эти шпионские хитросплетения. Скажи всё, что можешь и чего раньше не говорил.
Я рассказал про всё, кроме Шлегеля на железной бочке и свертка в бывшем хлеву.
– Думаешь, целью первой шифровки было заманить нас сюда?
– Скорее всего.
– Не только нас двоих, а «Пилар» вместе со всей командой?
– Возможно, но это не самое главное.
– Что же тогда главное, Джо?
– Чтобы мы с тобой оказались здесь.
– Почему?
– Я пока не до конца понимаю. Шлегель сказал, что операция включает в себя ФБР, – но, может, он одного Дельгадо имел в виду. В связь Гувера с немцами я не верю, в этом нет смысла.
– Почему же? Кого Гувер боится больше всего – нацистов?
– Нет.
– Коммунистов?
– Тоже нет. Больше всего он боится потерять свою власть, потерять контроль над Бюро, боится, что Бюро утратит свое влияние. Коммунистический переворот в Штатах – далеко не первый пункт в списке страхов мистера Гувера.
– Почему его тогда пугает эта неразбериха на Кубе? Я замечал, что страх мотивирует людей больше всех прочих эмоций.
Я задумался.
Плот появился в прибое ровно в двадцать три ноль-ноль. Две темных фигуры вытащили его на светлую полоску песка, достали из сундука или ящика потайной фонарь и стали подавать сигналы в сторону океана.
Две секунды спустя оттуда пришел ответ – две точки, два тире, точка, – и снова стало темно.
Два агента выпустили из плота воздух, затащили его в ближний овраг, на три восточнее нашего, закопали с большим шумом, переругиваясь по-немецки, и пошли на холм к дереву, под которым мы собирались спрятаться.
Мы с Хемингуэем отползли назад, в кусты, и стали смотреть, как немцы поднимаются в гору футах в семидесяти от нас. Прибой и тростник заглушали их разговор, но ветер дул им в спину, и мы все-таки уловили несколько слов. Мы видели только их головы и плечи, да и тех не стало видно, когда они подошли к дереву.
– Давай за ними, – прошептал Хемингуэй мне на ухо. Я кивнул.
Их сигнальный фонарь сверкнул еще дважды, и в тридцати ярдах справа от нас, в тростниках, мигнул другой огонек.
– Твою ж мать, – прошипел Хемингуэй.
Мы поползли вверх по оврагу, держа на весу автоматы, – и тут, без предупреждения, началась стрельба.
Выстрелы слышались не со стороны второй вспышки, а оттуда, где мы в последний раз видели двух агентов. Я зарылся лицом в песок, думая, что они нас видели или слышали и теперь обстреливают. Хемингуэй, видимо, думал так же: переждав первых четыре выстрела, он поднял свой автомат, собираясь открыть ответный огонь. Я пригнул его ствол вниз, шепча:
– Нет. Они, похоже, не в нас стреляют.
Стрельба прекратилась. Из-под дерева донесся продолжительный стон, и опять стало тихо. Пульсация у меня в ушах сливалась с шумом прибоя. Луна еще не взошла, и я пытался применить технику ночного боя, которой меня обучали, – улавливать движение противника углами глаз, не прямым, а периферийным зрением. Ничего не улавливалось.
Хемингуэй, напряженный, но не напуганный, спросил шепотом:
– Почему ты думаешь, что не в нас?
– Пули над головой не свистели. И в кусты позади нас ничего не попало.
– В темноте всегда целят выше, чем надо.
– Это да.
– Ты определил, из чего стреляли?
– Пистолет или автомат, поставленный на одиночные выстрелы. «Люгер», может, «шмайссер». Девять миллиметров по звуку.
– Нас могут обойти справа, через тростниковое поле.
– Мы услышим, не беспокойся. – Стрелявшие, и те и другие, занимали позицию выше нас, но бесшумно к нам никто не мог подойти ни слева, по утесу, ни справа, по тростникам. Склон зарос перечными кустами и карликовым дубом: днем мы с Хемингуэем успешно через них пробрались, а ночью – дело иное.
Возможно, конечно, что противник провел разведку и знает, где проползти. Возможно также, что кто-то подкрадывается к нам сзади, из заболоченной бухты, пока наше внимание приковано к вершине холма.
– Надо слазить наверх, – шепнул я. Хемингуэй схватил меня за руку.
– Я с тобой.
– Один идет направо, где была ответная вспышка, – зашептал я ему в самое ухо, – другой к дереву, посмотреть, там ли еще эти двое. – Я знал, что в темноте разделяться опасно – можно друг друга перестрелять, – но от сознания, что справа кто-то засел, у меня мурашки по коже бегали.
– Тогда я к дереву, – прошептал он. – Будем перемигиваться фонариками. – Фонарики мы заранее замотали красной фланелью, чтобы подавать едва заметные опознавательные сигналы. – Встречаемся тут, когда всё проверим. Удачи.
