Ночью, около часа, меня снова разбудил писк в наушниках. Первые пять кодовых групп я проспал, но добросовестный отправитель повторил свое сообщение трижды с интервалом в тридцать минут.
Шифр был книжный, основанный на немецкой антологии, – цифровым радист ничего не передавал. После третьего повтора я включил двадцативаттную лампочку над столом и в который раз уставился на расшифрованный текст:
КОЛУМБИЯ РАНДЕВУ С ПАНАМОЙ 0240 Ч 22 АВГУСТА ГДЕ БЛЕДНАЯ СМЕРТЬ ВХОДИТ И В ХИЖИНЫ И ВО ДВОРЦЫ КОРОЛЕЙ ПОД СЕНЬЮ ПРАВОСУДИЯ.
В тесной радиорубке было жарко и влажно – воздух, проникающий в крошечный иллюминатор, вонял дизельным топливом, дохлой рыбой и сточными водами, но меня проняло холодом.
Я не поверил, конечно, что Панама – Мария – встретится с Колумбией следующей ночью в 2:40, но место для такой встречи подходило как нельзя больше. Колумбия, очевидно, решил, что мы с Хемингуэем убили Марию. Возможно, он подозревал также, что мы раскусили цифровой шифр. Так или нет, мне полагалось отнести это послание писателю, как и все предыдущие, и прийти с ним на это «рандеву», как пришли мы на место высадки двух злополучных немцев. Только на этот раз вместо немцев убьют кого-то еще.
Утром в пятницу мы с Хемингуэем поспорили. Про радиоперехват я ему не сказал. Мы сидели во «Флоридите», ели на завтрак яйца вкрутую и пили дайкири. Старичок, единственный другой посетитель, дремал на табурете в дальнем конце бара.
– Слушай, – сказал он, – «Южный Крест» отплывает в воскресенье с утра пораньше. Зачем нам выходить в море сегодня ночью?
– Чутье подсказывает, что тебе лучше увезти мальчиков отсюда на весь уикенд.
Он посолил яйцо и нахмурился. Борода у него отросла за лето. Вне ее начиналась красная, обожженная солнцем кожа, но опухоль на ухе почти сошла.
– Лукас, если ты задумал какую-то большую игру…
– Ничего такого. Хочу только несколько дней спокойно поработать с Хитрой Конторой, не волнуясь за нашу с тобой безопасность. Мне будет легче, если ты с мальчиками и всей командой уйдешь на «Пилар».
Его это не убедило.
– Ты можешь пойти на Ки-Параисо или Конфитес и подождать отплытия яхты там. Зоннеманн сказала, что они пойдут вдоль восточного берега…
– Мало ли что она там сказала.
– Ну и что? Ты сможешь сесть им на хвост еще до Кингстона, даже если они обогнут Кубу с запада. Наши оперативники будут за ними следить. Если что, мы радируем тебе по каналу морской пехоты или позвоним в Гуантанамо и попросим капитана Бойла связаться с тобой по их радио.
– Значит, ты просто останешься здесь на пару недель?
Я потер глаза.
– Мне нужен отпуск.
– Ладно, отдыхай, – засмеялся он. – Ты и правда дерьмово выглядишь.
– Gracias.
– No hay de qué![60] – Он доел яйцо, взял другое. – А если тебе вдруг помощь понадобится?
– То же самое. Радирую из Кохимара или попрошу Боба Джойса позвонить в Гуантанамо.
– Шифровку пошлешь? – Хемингуэя, как видно, захватили шифровальные игры.
– Нет. Дешифровщик из Саксона никакой. Напишу так, чтоб ты понял.
– Например?
– Ну, скажем, что твои коты скучают и плохо едят. А если понадобится встретиться где-то в другом месте, могу написать: встретимся там, где кубинцы поднимают свой флаг.
– То есть на Кайо-Конфитес.
– Да. Знаешь, тебе многое надо сделать, если вы собираетесь отплыть ночью.
– Почему ночью-то, а не днем?
– Не хочу, чтобы кто-то знал, что «Пилар» ушла. Хотя бы до завтра. У меня есть планы на эту ночь.
– В которые ты не хочешь меня посвящать?
– О которых я расскажу тебе после.
Хемингуэй заказал еще два коктейля и корзинку яиц.
– Ладно. Соберу Вулфера и всех остальных – отплывем, как стемнеет. Дождемся «Южного Креста» на Конфитес. Почти все припасы и снаряжение уже на борту, так что проблем не будет. Но все равно мне это не нравится.
– Почему? Выйдете на день раньше, и всё.
– Что-то тут дурно пахнет. Я чувствую, что мы больше не увидимся, Лукас… что кто-то из нас умрет. А может, и оба.
Я не донес новый дайкири до рта.
– Что ж ты каркаешь…
Он ухмыльнулся и чокнулся со мной.
– Еstamos copados, amigo. Ну их всех к такой матери.
За это мы и выпили.
Кладбище Христофора Колумба – один из самых больших некрополей в мире. Оно занимает площадь, равную десяткам городских кварталов, между районами Ведадо и Нуэво-Ведадо. Направляясь туда, я объехал порт к югу от Старой Гаваны и к западу от Кастильо-дель-Принсипе.
Кладбище заложили в 1860-х, когда Гаване стало не хватать церковных погостов. На конкурсе проектов, по словам Хемингуэя, победил молодой испанец Каликсто де Лоира-и-Кардоса. Перекрещивающиеся линии на его плане разделяли мертвых согласно социальному положению. А поскольку улицы в Старой Гаване такие узкие, что по ним может проехать только воловья упряжка, кажется, будто город живых плавно переходит в соседствующий с ним город мертвых. Лоира-и-Кардоса умер в тридцать два года сразу после разбивки кладбища и стал одним из первых, кого там похоронили. Хемингуэя порядком забавляла эта история.
