В Бюро и СРС все знали о спецагенте Д. Некоторые в него даже верили. Известные мне факты таковы.
21 июля 1934 года в половине одиннадцатого вечера знаменитый гангстер Джон Диллинджер с двумя женщинами – одна из них, Женщина в красном, Ана Кумпанаш, она же Анна Сейдж, его и сдала – вышел из чикагского кинотеатра «Биограф». Фэбээровцев, поджидавших его в засаде, официально возглавлял старший спецагент Сэм Коули, а фактически – Мелвин Первис, пользовавшийся большей известностью, чем мог потерпеть мистер Гувер от своего подчиненного. Узнав миссис Сейдж – это он заключал с ней сделку, – Первис подал другим агентам условный знак: закурил сигару. Верней, попытался: руки у него так тряслись, что он едва держал спичку, где уж там сигару зажечь.
Он достал пистолет. Диллинджер бросился бежать. Первис, как говорят, крикнул своим писклявым голосом: «Руки, Джонни, ты окружен!» Но так называемый враг общества № 1 не пожелал сдаться. Он тоже выхватил револьвер, автоматический «кольт-38», и четверо агентов расстреляли его в упор.
Пресса и общество отдали все лавры Первису, хотя все знали, что стрелял не он один. В Бюро же знали всю правду: Первис вообще не вынимал пистолет, не говоря уже о стрельбе. Не стрелял и Коули, позднее убитый. Один из четырех стрелков, Герман Холлис, промахнулся; Кларенс Хёрт и Чарльз Уинстед, возможно, ранили Диллинджера, но убил его четвертый, известный как спецагент Д. Из более поздних рапортов он исчез вовсе; официально ликвидатором Диллинджера именовался Сэм Коули, неофициально – Чарльз Уинстед, но слухи о спецагенте Д продолжали распространяться.
В Бюро говорили, что это молодой психопат, бывший гангстер и киллер, которого мистер Гувер и Грег Толсон переманили к себе, заплатив ему десятикратное годовое жалованье старшего спецагента. У кулеров витал также миф, что в том же 1934 году спецагент Д убил еще Красавчика Флойда и Мордашку Нельсона, хотя эту заслугу опять-таки приписывали покойному Коули и Герману Холлису, тоже погибшему в перестрелке с Нельсоном.
Дальше – больше. Спецагент Д будто бы раскрыл дело о похищении маленькой дочери Линдберга – собственным неподражаемым способом. Последовал за педерастом, который, подружившись с одной из горничных Линдбергов, похитил и убил девочку, в Европу – а там, в приступе ярости, сунул ему в рот «кольт-38» и пристрелил. Такое раскрытие огласке не подлежало, поэтому Бюро арестовало Бруно Хауптманна, друга и пособника убитого педераста.
За восемь лет, прошедших с кровавого 1934-го, легенда о бывшем киллере обросла новыми слухами: он якобы убил еще нескольких «врагов общества». Спецагент Д слыл чем-то вроде бешеного пса, которого мистер Гувер держит на цепи и спускает с нее только в том случае, когда требуется быстрое, радикальное решение.
Этим букой и пугал меня сейчас Филлипс. Спецагент Д оказался не кем иным, как Дельгадо. Я засмеялся.
– Рад был познакомиться, мистер Филлипс.
– Если мы вам будем нужны, мистер Лукас, – без улыбки сказал лысый горбун в дорогом костюме, – звоните в «Националь», номер три-четырнадцать. В любое время дня или ночи. И будьте очень, очень осторожны. – Он кивнул Коули, и они уехали.
Я дошел до Сан-Франсиско-де-Паула, взобрался на холм. В доме горели огни, играла виктрола, слышались разговоры и звон бокалов.
– Черт, – пробурчал я. В городе не поел, продуктами не запасся. Ладно… до завтрака всего-то десять часов.
Голодный как волк, я проснулся в начале третьего ночи. Кто-то открыл замок входной двери и тихо вошел. Я переложил подушку ближе к открытой двери спальни. Под подушкой лежал револьвер, снятый с предохранителя и направленный в дверь.
В проеме возник темный силуэт. Я узнал Хемингуэя по походке, но не стал опускать предохранитель, пока не услышал его громкий шепот:
– Лукас, проснись!
– Что такое?
– Одевайся.
– Зачем?
– Случилось убийство. Надо успеть туда до полиции.
Я подозревал новую игру, но человек был и впрямь мертв. Ему перерезали горло от уха до уха. Кровь замарала смятые простыни и подушки, склеила волосы на груди, окрасила трусы в непристойно розовый цвет. Глаза открыты, рот разинут в безмолвном крике, голова запрокинута в предсмертной агонии. Зияющее горло напоминало кровавую ухмылку акулы. На постели лежал пятидюймовый нож с перламутровой рукояткой.
Хемингуэй стоял, плотно сжав губы, как большинство людей в присутствии насильственной смерти. Вокруг толпились четыре-пять женщин – мужчин, кроме нас с ним, больше не было. Происходило это в комнатушке на втором этаже борделя, где работали «полевые агенты» Хемингуэя. Одни женщины, в рубашках и газовых пеньюарах, смотрели с тупой апатией, другие зажимали руками рты. У красивой Марии рука дрожала, ее шелковое белье пропиталось кровью убитого.
