Хемингуэй смотрел на мертвеца так, будто хотел задать ему пару вопросов.
– В его профбилете сказано, что он радист.
– Радист первого класса.
– «Южный Крест». – Хемингуэй сунул блокнот в нагрудный карман рубашки. – Этот шифр используют и для связи с подлодками?
– В том числе.
– Значит, шифровальная книга – или книги – должны быть на яхте?
– Да, Кохлер наверняка их держал под рукой. То, что обычно берут с собой в рейс, или справочник на полке в радиорубке. – Глаза убитого заволакивала посмертная пелена. – А может, ваш лейтенант Мальдонадо ее унес.
– Надо забирать отсюда девчонку, пока Мальдонадо с дружками и ее заодно не шлепнули.
Девушка трещала по-испански всю дорогу до финки. Тихий рокот мотора нагонял сон, но я все-таки слушал краем сознания ее болтовню и реплики Хемингуэя, пытаясь одновременно разобраться в произошедшем.
Чистая мелодрама. Радист с «Южного Креста», яхты, которую мы видели рядом с немецкой подлодкой, убит в гаванском борделе лейтенантом полиции с нелепой кличкой. Caballo Loco… держите меня.
Но шифровальная таблица вполне реальна. Я видел такие на явках, которые мы чистили в Мексике и Колумбии. Стандартное снаряжение абвера, или, как говорят дотошные немцы, Geheimaus ruestungen fuer Vertowenslaute – секретное оборудование для тайных агентов. Если бедняга Мартин Кохлер, или как там его звали по-настоящему, действительно был шпионом – особенно Grossagenten, суперагентом, – то в остальной его набор должны входить справочник по сборке радиопередатчика; микропленка с шифром; позывные; молитвенник или другая немецкая книжка для шифровки и дешифровки; невидимые чернила и химикаты для их проявки; мощная лупа для чтения микрофильмов; мини-фотокамера «лейка» и немерено валюты в дорожных чеках, золоте, драгоценностях, почтовых марках или во всем этом вместе.
Да, дешевая шпионская мелодрама… но я в самом деле видел всю эту лабуду вокруг тел мертвых абверовцев.
А может, Кохлер просто подрабатывал радистом у немцев. Но шифровальный блокнот в любом случае настоящий. И в нем осталась шифровка – то ли из штаба абвера, то ли для отправки туда. То ли с субмарины, то ли на субмарину. Мы этого никогда не узнаем, если не найдем книгу, которой он пользовался.
Родом она из маленькой деревушки Пальмарито, рассказывала Мария; это около Ла-Пруэбы, на дальней стороне острова, в нескольких часах ходьбы от Сантьяго-де-Куба; старший брат, Хесус, хотел ее изнасиловать, но отец поверил ему, а не ей, выгнал ее из дому и пригрозил отрезать ей нос и уши, если она вернется; и отрезал бы – нет в Пальмарито человека злее, чем он; сеньорита Леопольдина была к ней добра, посылала ей в неделю всего несколько клиентов, готовых заплатить за ее нетронутую красу; теперь же ей идти некуда: дома ее убьет отец, а в Гаване – Caballo Loco; где бы она ни спряталась, полиция, или отец, или брат найдут ее и отрежут ей нос и уши, а после убьют…
Я испытал облегчение, когда фары наконец осветили каменные ворота финки. Хемингуэй выключил мотор и проехал последние метры по инерции, чтобы не разбудить жену.
– Отведи Ксенофобию в гостевой дом и поспи, – сказал он. – На рассвете поедем в гавань.
Ксенофобию?
– Она тоже будет там жить? – спросил я.
– Это всего на несколько часов. Утром найдем вам обоим более безопасное место. – Он открыл проститутке дверь машины, как приехавшей в гости кинозвезде.
Ее присутствие нарушало мои ближайшие планы, но я кивнул и повел ее через двор к гостевому дому.
– Я заберу свои вещи из спальни, – сказал я, включив свет. Она растерянно озиралась. – Ты ложись там, а я посплю здесь, на диване.
– Я больше никогда не смогу заснуть. – Она смотрела то на меня, то на кровать, что-то прикидывая. – Здесь есть ванна?
– И ванна, и душ. – Я отвел ее в ванную, показал, где полотенца. Спрятал оставленный под подушкой револьвер в кобуру. – Я буду тут, рядом. Спи сколько хочешь, утром нам с сеньором Хемингуэем надо будет съездить кое-куда.
Я лежал на диване, смотрел, как понемногу светает, слушал, как наполняется ванна. Потом включился душ, и Мария тихонько вскрикнула – видимо, это был ее первый опыт. Я уже дремал, когда она вышла – с мокрыми волосами, в одном полотенце. Свет горел только в ванной. Она раскрыла полотенце и скромно потупилась.
Мария Маркес была красива. Ее стройное крепкое тело уже избавилось от детской пухлявости. Кожа светлая, как у североамериканки, груди больше, чем я думал, даже видя ее в намокшем от крови белье. Твердые, высокие, с коричневыми сосками – мечта подростка. В волосах на лобке, таких же темных и густых, как на голове, блестели капли воды. Она не поднимала глаз, но трепет ее ресниц звал и манил.
– Сеньор Лукас… – сказала она с хрипотцой.
– Джо.
Она безуспешно попыталась повторить это.
– Хосе, – сказал я.
– Хосе, мне страшно. Я до сих пор слышу крики этого человека. Может быть, вы…
В юности я слышал, как мой дядя говорит своему сыну, на год старше меня: «Ты знаешь, Луис, почему проститутка называется „пута“?»
«Нет, папа. Почему?»
«В древнем языке, от которого произошли испанский, итальянский и все красивые языки, есть слово „пу“.»
