Зато Теодор Шлегель, очевидно, не прошел его тест для мужчин – или для тайных агентов. На крутого немецкого шпиона он не тянул. Лысина, круглая простецкая рожа, мягкий рот, брыли, глаза как у бассет-хаунда – того и гляди заплачет. Говорил он с таким же акцентом, как Дитрих, но у нее это звучало чувственно, а у него уродливо. Вот только его искусство завязывать бабочку меня восхищало. И с Хемингуэем он разговаривал столь же умело, гладко и ни о чем, сплошной шелк.
Хельга Зоннеманн говорила мало и, к моему удивлению, совсем без акцента. Немалое достижение для того, кто родился и жил в Германии до поступления в американский колледж. Если акцент и был, то скорее новоанглийский – не такой заметный, как бринмарская тянучка Геллхорн, и модулированный нью-йоркскими гласными.
Хемингуэй представил меня как своего гостя и коллегу-океанолога. Это, похоже, всех удовлетворило. Я внимательно следил за лицом Зоннеманн: не укажет ли невольное сжатие губ или расширение зрачков, что она узнала во мне пожарного с яхты, но ничего такого не увидал. Если узнала, то она актриса получше Дитрих, что тоже возможно: мы, шпионы, играем свои роли круглосуточно и порой много лет подряд.
Около семи все, кроме Шлегеля, пошли в свои комнаты переодеться к ужину. Я побежал к себе в А-класс, успев заметить, что лысый проследовал в библиотеку, бродит там, хмурится на книги, будто они неприличные, и курит сигарету за сигаретой – нервничает, видать.
Хозяева, видно, уговорили Рамона, темпераментного китайского повара, приготовить традиционные кубинские блюда, которые он презирал. В меню входили софрито – икра из лука, чеснока и зеленого перца, обжаренного в оливковом масле; ахияко – жаркое с юккой и таро; батат с поджаренными ломтиками зеленых бананов. Еще одно блюдо, фуфу – вареные банановые ломтики со свиными шкварками, – пришло, по словам Хемингуэя, из Западной Африки.
Главным блюдом была жареная свинина – излюбленный гаванскими гурманами стейк паломилья с черными бобами, рисом и опять же с бананами. Специи я определил как мяту, кумин, орегано, петрушку, кислые апельсины и ахо, то есть чеснок в кубе. Бледные щеки Шлегеля розовели при каждом блюде, но Хемингуэй уплетал всё с большим аппетитом и каждый раз брал добавку.
Свое любимое вино тавель, французское розовое, писатель наливал нам собственноручно.
– Эрнест, дорогой, – сказала Дитрих при очередном наполнении бокалов, – почему ты держишь бутылку за горлышко? Не очень-то красиво для человека с такими прекрасными манерами.
– Бутылки – за горлышко, женщин – за талию, – ухмыльнулся в ответ хозяин, наливая ей, Зоннеманн и Шлегелю. Мы с Геллхорн показали знаком, что нам достаточно.
Хемингуэй сидел на одном конце стола, Геллхорн – на другом, Дитрих – справа от писателя, Шлегель – слева, Зоннеманн – справа от Геллхорн и напротив меня. Беседа, как всегда у них за столом, лилась еще свободней вина – хозяева направляли ее, но старались не доминировать. Энергия писателя заряжала всех, будь то кислолицый шпион или загадочная женщина с нацистскими связями. Дитрих, как видно, очень любила Хемингуэя и Геллхорн – его особенно – и вносила свой энергетический вклад, нисколько не перехлестывая.
Мы поговорили о «Южном Кресте» и причинах его стоянки в Гаване. Выразили подобающее восхищение игрой Дитрих, от чего она подобающим образом отмахнулась. Зоннеманн и Геллхорн обсудили свои альма-матер – Брин-Мар и Уэлсли, как видно, соперничали – и признали, что оба колледжа напоминают питомник для жен выпускников Гарварда, Принстона и Йеля. Потом разговор перешел на еду, политическую обстановку, энергетику Кубы в целом и Гаваны в частности и на войну.
– Эрнест, Марта, – сказала Дитрих, – у вас тут не ужин, а настоящее собрание Бунда![36]
Шлегель опять побледнел, Зоннеманн смотрела с недоумением.
– Здесь одни немцы – не удивлюсь, если ФБР подглядывает за нами из кухни.
– Разве что Рамон, – засмеялся Хемингуэй. – Проверяет, правда ли мы едим эту кубинскую дрянь.
– Не дрянь, а прелесть. – Зоннеманн улыбалась почти как Бергман. – Лучшее, что я ела с нашего прихода в Гавану.
Неловкий момент миновал, и Хемингуэй стал расспрашивать ее об их экспедиции. Она очень живо и доходчиво рассказала о доколумбовой империи древних инков – экспедиция собиралась поискать на перуанском побережье их неизвестные ранее поселения.
Я малость осовел от этой лекции, а Хемингуэй заинтересовался.
– Правда ли, что инки переселяли завоеванные народы в свою империю? – спросил он.
– Вы хорошо знаете историю инков, мистер Хемингуэй.
– Эрнест, – поправил он. – Или Эрнесто. Или Папа.
– Хорошо, Папа, – засмеялась Зоннеманн. – Вы правы: инки со времен Виракочи до испанского завоевания в 1532-м переселяли завоеванные народы.
– Зачем же они это делали? – спросила Геллхорн.
– Чтобы обеспечить стабильность и предотвратить мятежи.
– Может, и Гитлер так поступит с Европой, – заметил Хемингуэй. На этой неделе оттуда приходили плохие новости.
– Да, – осторожно вставил Шлегель. – Возможно, немцы поступят именно так, чтобы покорить славянские народы и советскую империю.
