– А черт их знает, дочка. Не помню. Они мне прислали Джо – кто нам это заказал, сеньор Лукас?
Зоннеманн обратила лучезарную улыбку ко мне.
– Не Фредди ли Харрингтон, мистер Лукас? Это как будто его епархия.
Шлегель смотрел на меня набычившись – похоже, разговор о maricónes и bujarones задел его за живое.
– Нет, – сказал я, – ведь Харрингтон ихтиолог? Мы, не считая миграций марлина, будем все больше измерять глубину и температуру, чертить изобаты, обновлять карты – в таком вот роде.
– Значит, это профессор Мейер изыскал средства? Океанографией, помнится, занимается он.
– Работу мне поручил доктор Куллинс.
– Питер Куллинс? – слегка нахмурилась Зоннеманн. – Маленький такой, древний, как Мафусаил? Носит клетчатые жилеты со всеми костюмами?
– Доктор Говард Куллинс ненамного старше меня. Года тридцать два, тридцать три. Он только что возглавил отдел после Сандсберри. А профессор Мейер отвечал за диорамы, мне кажется? И в прошлом декабре умер?
– Конечно-конечно, – сокрушенно признала Зоннеманн. – Это все вино. С доктором Куллинсом я, кажется, незнакома, но слышала, что он известный картограф.
– Пару лет назад он выпустил книгу «Неведомые моря». Это история научных экспедиций на море от «Бигля» до современных арктических исследований.
– Куллинсу меня, вероятно, рекомендовал ихтиолог Генри У. Фаулер, – сказал Хемингуэй. – Я больше десяти лет отправляю Генри сведения о миграциях марлина. В 1934-м взял на борт в Ки-Уэсте океанографа Чарли Кадваладера. Годами всем этим занимаюсь.
– Чарльз Кадваладер? Директор Академии естественных наук в Филадельфии?
– Он самый. Любил пить «Том Коллинз», когда марлина ловил.
– Что ж. – Зоннеманн сжала руку Хемингуэя. – Удачи вам в вашей миссии. Удачи нам всем.
В честь этого мы допили остатки бренди.
Хуан отвез Зоннеманн и Шлегеля в гавань – там их ждала моторка, чтобы переправить на яхту. После прощальных объятий и рукопожатий Хельга обещала вернуться на воскресное суаре, а Шлегель ненадолго вышел из ступора и поблагодарил хозяев за «познавательный вечер».
Я хотел извиниться и оставить Хемингуэев наедине с Дитрих, но он велел мне остаться. После очередного бокала бренди Дитрих заявила, что хочет спать, и Геллхорн повела ее в гостевой домик.
– Ты где набрался всей этой хрени про Американский музей? – осведомился писатель.
– В твоих телефонных счетах будут два дорогущих звонка в Нью-Йорк.
– Повезло. Мы ждем соединения по многу часов, если вообще соединяют.
– Зачем тебе эти игры? – спросил я, глядя ему в глаза. – Если один из них или оба в самом деле из абвера, это опасно и глупо.
Он отвел взгляд.
– Как она тебе, Лукас?
– Хельга? Крута. Если и правда абверовка, играет свою роль в двадцать раз лучше Тедди Шелла.
– Да нет, Немчура. Марлен.
Я не понимал, почему он про нее спрашивает, но вспомнил, что он крепко пьян. Забыть было легко: говорил он без запинки, руки у него ничуть не дрожали.
– Настоящая леди и очень красива, – сказал я.
– Да. Прекрасная фигура и не поддающееся времени лицо. Но знаешь что, Лукас? Будь у нее один только голос, она бы все равно разбивала сердца.
Душевные разговоры с ним не входили в мою программу.
– Ты хочешь… – начал я.
– Знаешь, когда я бываю счастливей всего? – перебил он, глядя на освещенный гостевой дом. – Когда напишу что-то хорошее, а она прочтет и скажет, что ей это нравится.
Он мог говорить и о Геллхорн, но я был уверен, что это Дитрих он имеет в виду.
– Мнение Немчуры мне дороже отзыва самого знаменитого критика. Знаешь почему?
– Нет, – сказал я. Было поздно, Дитрих оставалась на уикенд, впереди их ждали новые вечеринки, пропади они пропадом. Я хотел показать ему свою расшифровку и поспать уже наконец.
– Она всё понимает. Понимает, о чем я пишу. Вот ты, Лукас, знаешь, о чем я пишу?
– О выдуманных людях и событиях?
– Твою ж мать, – сказал он – по-испански, мягко, с улыбкой. – Нет, Лукас. Я пишу о реальных людях, реальных местах, о жизни и смерти, о чести, о том, как люди себя ведут. И ценю мнение Немчуры, потому что она во всем этом разбирается. В любви тоже. Она знает о любви больше, чем все, кого ты встречал в своей жизни.
– Ага. – Я взял пустой бокал с широкого подлокотника кресла, провел пальцем по ободку. – Хочешь блокнот посмотреть?
Он навел глаза на резкость.
– Так ты сделал это? Расшифровал?
– Да.
– Черт. Чего же мы ждем? Марти будет трепаться с Марлен еще полчаса, не меньше. Пошли в старую кухню, посмотрим, о чем нацисты беседуют на море по ночам.
Мы почти уже дошли, и тут в парадную дверь постучали. Я сунул блокнот в карман пиджака, Хемингуэй открыл.
За дверью стояли два полицейских, держа за руки вырывающуюся, протестующую, рыдающую Марию Маркес.
Хемингуэй мгновенно оценил ситуацию.
– Ты где была? Мы тебя обыскались! – крикнул он по-испански, забирая девушку у опешивших стражей порядка.
Полиция была не национальная, даже не гаванская – провинциальная. Форма грязная, один без фуражки, сальные волосы падают на глаза, и оба точно с пантерой дрались.
– Сеньор Хемингуэй, – сказал тот, что повыше и постарше, – извините, что вторгаемся к вам в столь поздний час, но…
