Мальчуган плюхнулся на стул – бледный, с трясущимися руками.
– А можно и просто отдохнуть – ты что-то неважно выглядишь.
– Я, кажется, заболел, папа. Меня тошнит.
– А-а, – с облегчением молвил папа, – это просто похмелье. Сейчас сделаю тебе «Кровавую Мэри».
Пять минут спустя, вернувшись с лекарством, он обнаружил рядом с Грегори другого страдальца, Патрика.
– Надо бы пить поменьше, ребята. – Он с наигранной суровостью скрестил руки на груди. – Вот погодите, я приму меры. Не отправлять же вас к матери в белой горячке.
Эпидемия полиомиелита положила конец всем гаванским мероприятиям, и Грегори вскоре после отцовского дня рождения слег с подозрительными симптомами. У него поднялась температура, болели ноги и горло. Я съездил на «линкольне» за доктором Эррерой Сотолонго, он пригласил двух специалистов. Три дня доктора приезжали и уезжали, стучали Грегори по коленкам, щекотали ему подошвы и совещались шепотом.
Ясно было, что диагноз неутешительный, но Хемингуэй игнорировал это, к мальчику никого не пускал и ухаживал за ним сам. Почти неделю он спал рядом с кроватью Грегори, кормил его, мерил температуру каждые четыре часа. Днем и ночью мы слышали в открытое окно, как он что-то рассказывает, а мальчик смеется.
После, когда Грегори поправился – опасения врачей, к счастью, не оправдались, – мы сидели с ним на холме, и он мне сказал:
– Папа лежал рядом и рассказывал мне чудесные истории.
– Про что? – спросил я.
– Про свое детство в Мичигане. Как он поймал свою первую форель, и как красиво было в лесу, пока не пришли лесорубы. Я боялся, что у меня полио, а папа сказал, что в детстве тоже боялся. Ему снилось мохнатое чудище, оно росло с каждой ночью и хотело его съесть, а потом прыгало через забор и убегало. Папа сказал, что бояться не стыдно. Надо просто учиться управлять своим воображением, но это трудно, когда ты маленький. Еще он рассказывал про медведя из Библии.
– Медведя из Библии?
– Да. Он тогда только учился читать и прочел в Библии про Глэдли, косоглазого медведя[43].
– Ага, – сказал я.
– Но чаще всего папа рассказывал, как охотился и рыбачил, и хотел всегда жить в лесу, и не хотел становиться взрослым. И я засыпал.
Когда Грегори совсем выздоровел, мы вышли на «Пилар» последить за «Южным Крестом» – Хемингуэй, мальчики, Фуэнтес и я. Вскоре яхта вернулась в Гавану, а мы пошли рыбачить на коралловый риф. Я стоял на мостике, Хемингуэй и мальчики плавали, Фуэнтес на «Жестянке» собирал рыбу, которую они били острогами. Никто не заметил, что Грегори, которому надоело плавать с уловом к шлюпке, вешает рыбу за жабры себе на пояс, оставляя кровавый след позади.
– Акулы, акулы! – внезапно закричал он.
– Где? – заволновался Хемингуэй, бывший примерно в сорока ярдах от сына. «Жестянка» была еще ярдов на тридцать дальше, Патрик почти уже доплыл до «Пилар», стоявшей в пятидесяти ярдах от шлюпки и в ста от Грегори. – Ты видишь их, Лукас?
Бинокль мне не понадобился.
– Три штуки! – крикнул я. – За рифом.
Акулы – огромные, каждая больше восемнадцати футов, – приближались к Грегори медленными зигзагами, привлеченные запахом крови. В глубокой синеве Гольфстрима их фигуры казались черными.
– Лукас, – напряженно, но без паники распорядился Хемингуэй, – принеси «томпсон».
Я уже бежал к ближайшему арсеналу, но взял оттуда не «томпсон» – расстояние было слишком велико для него – а один из двух ручных пулеметов «браунинг» с газоотводным механизмом. Мы получили их вместо станковых пулеметов совсем недавно.
Хемингуэй плыл к сыну и к акулам.
Я положил тяжелый ствол на перила мостика. Зыбь была сильная, Хемингуэй с мальчиком находились между мной и акулами.
– Спокойно, парень, – крикнул Хемингуэй, – брось им что-нибудь и плыви ко мне.
В прицел я видел, как Грегори, опустив маску в воду, возится с поясом. Секунду спустя он кинул в сторону акул три-четыре мелких гронта и поплыл прочь от рифа со скоростью Джонни Вайсмюллера.
Хемингуэй, встретив сына на полдороге, поднял его себе на плечи, чтобы по возможности вытащить из воды, и кролем устремился к «Жестянке». Фуэнтес греб что есть силы, но между ними все еще оставалось сорок-пятьдесят ярдов.
Я снял пулемет с предохранителя, убедился, что обойма на месте, и прицелился поверх головы Грегори. Акулы дрались из-за гронтов за самым рифом. Хемингуэй, продолжая плыть, поглядывал то на них, то на меня. Фуэнтес втащил в лодку плачущего, дрожащего мальчугана, Хемингуэй залез сам.
Позже, на «Пилар», он спросил меня:
– Что ж ты не стрелял?
– Мальчик их загораживал, и они были недостаточно близко. Если б они перебрались через риф, я бы выстрелил.
– «Браунинги» только что доставили, они еще не пристреляны.
– Я умею из них стрелять.
– Ты хороший стрелок, Лукас?
– Да.
– И убил бы всех трех?
– Это вряд ли. Вода – лучшая преграда для пули. Им надо было только нырнуть на шесть футов глубже, чтоб добраться до вас.
Хемингуэй кивнул и отвернулся.
Когда мальчик признался, что вешал рыбу на пояс, отец принялся прочищать ему мозги, и процесс этот длился до самого Кохимара.
