Этот день был понедельник, 3 августа. Я еще не знал, что скоро добуду крупную часть своей головоломки и ничего уже не будет таким, как прежде.
Июль закончился выздоровлением Грегори. Хемингуэя раздражало, что ФБР, флот и друзья из посольства не поздравили его с взятием лонг-айлендских шпионов, о которых их загодя предупредила Контора. Он поклялся не давать им больше радиоперехватов, а действовать самостоятельно.
– Следующую партию нацистских агентов представим им связанными и с кляпом во рту – посмотрим, как они это воспримут.
Начало августа вновь принесло дурные вести с фронтов. Немцы заняли Севастополь на Черном море и продолжали теснить Советы, явно намереваясь взять Ленинград, Сталинград и Москву. Японцы вторглись в восточную Новую Гвинею. Морпехи США вроде бы готовились высадиться на Гуадалканале или на другом из Соломоновых островов, но там царил сущий ад – японцы не уступали без боя ни пяди захваченной ими земли. Славные французские коллаборанты тем временем бросили парижскую полицию на отлов иностранных евреев. Тринадцать тысяч человек, как писали газеты, заперли в Зимнем велодроме, и немцы собирались отправить их бог весть куда.
– Мы с Хедли смотрели там велогонки, – с грустью сказал Хемингуэй, прочитав это. – Надеюсь, что ад существует и Пьер Лаваль будет гореть в нем вечно.
ФБР объявляло об аресте все новых «нацистских агентов» – только 10 июля арестовали 158, – но я подозревал, а Дельгадо подтверждал, что это просто приезжие из Германии и те, кто состоял в Германоамериканском союзе.
На местном фронте было спокойно. Геллхорн все еще курсировала по Карибам со своими тремя неграми, Мальдонадо новых взносов не получал, Шлегель почти все время проводил на «Южном Кресте», Хельга Зоннеманн дважды выходила на рыбалку с Хемингуэем. Я не одобрял этого, учитывая, что лодка начинена оружием и радиоаппаратурой – что, если фрейлейн Хельга действительно немецкий агент? – но Хемингуэю она нравилась, и он приглашал ее постоянно.
Редактор Перкинс сообщил, что премьера фильма с Гэри Купером «Гордость „Янкиз“» состоялась в середине июля. Он хвалил игру Купера, Хемингуэй посмеивался.
– Куп подает как девчонка. Гиги в десять раз сильнее его, а наш мелкий Сантьяго тоже бегает, подает и отбивает лучше, чем он. Не понимаю, зачем было снимать его в фильме о Лу Гериге.
На той же неделе пришла телеграмма от Ингрид Бергман. Режиссера фильма «По ком звонит колокол» не удовлетворяли, как видно, кадры с другой актрисой; он расторг контракт с Зориной и предложил роль Марии Бергман.
– Я ж говорил, что всё устрою, – сказал Хемингуэй, но я, вспоминая его расписание за два последних месяца, сомневался, что он мог хоть что-то «устроить». Он постоянно присваивал себе чужие заслуги.
На домашнем же фронте у нас с Марией Маркес установились близкие отношения.
Я солгал бы, сказав, что не знаю, как это вышло. Случилось это потому, что спали мы в одной комнате – она в хлипкой ночной рубашке, – и потому, что я свалял дурака.
В ту первую ночь, когда мы ждали, что Мальдонадо вот-вот придет ее убивать, она придвинула свою койку к моей и положила руку мне на плечо – а я ей не велел убрать руку или вернуть койку на место, когда ночь прошла. Мария ждала меня всегда, здесь я был или уходил в море. Иногда я заставал ее спящей, но на плите, которую принесли нам Хуан и мальчики, булькал кофейник, а в камине в холодные ночи горел огонь. Это напоминало дом, которого у меня последние дюжину лет просто не было, и я всё это позволял.
Как-то в конце июля – думаю, во время чемпионата по стрельбе в Охотничьем клубе, потому что на финке весь вечер никого не было, – я уснул рядом с ней. Камин не горел: ночь была душная, распахнутые окна ловили бриз.
Проснулся я внезапно и нашарил револьвер под подушкой. За окнами бушевала гроза, но не она меня разбудила.
Я, признаться, привык, что Мария спит тут же, бок о бок, как боящийся темноты ребенок. Привык к ее дыханию, к ее запаху, к ее руке на моем плече.
Но сейчас рука переместилась несколько ниже – в мои пижамные штаны.
Если б я был в полном сознании, то, наверно, оттолкнул бы ее. Но мне только что снился эротический сон – как раз из-за этих ее ласк, – и они показались мне продолжением сна. То, что она шлюха, пута, уже ничего не значило. Она перелезла на мою койку, и я поднял руки не затем, чтобы ее оттолкнуть, а чтобы снять с нее ночную рубашку.
Она, в свою очередь, спустила с меня штаны. Ночная прохлада, на миг коснувшись меня, тут же сменилась жаром ее живота и бедер. Мы двигались быстро, ритмично, молча, без поцелуев. Ее мокрые от пота груди блестели при вспышках молнии. Я больше не слышал грома – его заглушал стук в ушах.
Продолжалось это с минуту – у меня больше года не было женщины. Мария вскрикнула и обмякла на мне – тоже, как видно, изголодалась.
На этом бы и покончить, но нет. Мы лежали потные, переплетенные, и всё начиналось заново. На этот раз я продержался гораздо дольше.
