– А этот твой радист все время читает комиксы. И, если ты не заметил, у него ужасный запах от ног.
– Саксон в порядке. Он воевал – может, это его травмировало. А насчет ног – он, может, в джунглях грибок какой-нибудь подцепил…
– Что бы это ни было, Эрнест, не мешало бы этим заняться, прежде чем сгонять всех своих друзей на «Пилар». Вы тоже не слишком хорошо пахнете после своих патрулей.
– Что значит «не слишком хорошо»?
– Это значит, дорогой, что от вас воняет, а от тебя больше всех. Рыбой, кровью, пивом и потом, ты весь в чешуе и попросту грязен. Почему бы тебе не принимать ванну чаще?
Удаляясь от них, я услышал его ответ:
– Без рыбы, крови, пива и пота на лодке не обойтись, Марти. А ванны мы там не принимаем, потому что экономим пресную воду – ты знаешь…
– Я не только о лодке говорю. Почему бы тебе почаще не принимать ванну здесь, дома?
– Черт возьми, Марти. По-моему, тебе нужен отпуск. Посттравматический синдром у тебя почище, чем у Саксона.
– Да, клаустрофобией я страдаю больше любого из вас.
– Вот и славно, котик. Отмени это свое турне. Поедем в Гуанабакоа, и ты напишешь для «Кольерс» другой очерк.
– Какой это?
– Про то, как тамошние китайцы разводят водой человеческие фекалии, которые продают овощеводам. Покупатели тычут в продукт соломинкой, чтобы проверить, насколько он густ. Отвезу тебя туда на «Пилар», обеспечу соломой…
Продолжения диалога я уже не слышал, но звон бьющейся посуды до меня долетел.
Какое-то время Хемингуэй только и делал, что развлекал своих мальчиков, забросив и Хитрую Контору, и патрулирование. Каникулы, с их точки зрения, начинались что надо. Прежде всего отец записал их в дорогой стрелковый клуб Cazadores del Cerro милях в пяти от финки. Утром, услышав, что они просыпаются, он тут же бросал работу и шел играть с ними в теннис, в бейсбол или выводил «Пилар» на рыбалку.
Бейсбольную команду он сформировал из местных мальчишек, бросавших камнями в его любимые манговые деревья. Писателя это очень расстраивало.
– Слушай, – сказал ему Патчи Ибарлусиа, когда мы печатали донесения в гостевом домике, – ты не находишь, что из них получатся хорошие бейсболисты?
На том и порешили. Хемингуэй заказал им спортивную форму, закупил биты, мячи, перчатки. Команду игроков от семи до шестнадцати лет назвали «Las Estrellas de Gigi» – «Звезды Гиги», и они тут же начали играть с другими такими же командами в окрестностях Гаваны. Хемингуэй возил их всюду на отремонтированном пикапе и выполнял роль их менеджера. Через две недели на тренировку пришли посмотреть еще пятнадцать ребят. Он снова выписал чек и ввел в свою лигу вторую команду. Теперь матчи устраивались во второй половине каждого дня на ровном поле между финкой и деревней. Агент 22, он же Сантьяго Лопес, числился во второй команде. Несмотря на торчащие ребра и худющие руки-ноги, он хорошо отбивал и подавал непростые мячи с левой стороны поля.
Когда Геллхорн все же отправилась в свое путешествие, Хемингуэй стал возить сыновей ужинать во «Флоридиту» или в китайский ресторан «Эль Пасифико» на крыше пятиэтажного дома. Я несколько раз ездил с ними и полагал, что древний открытый лифт со сдвижной решеткой вместо двери служит мальчикам хорошим учебным пособием. На втором этаже был дансинг, где наяривал китайский квинтет – ни дать ни взять хемингуэевские коты в лунную ночь. На третьем – бордель, где вновь подвизалась Честная Леопольдина. На четвертом – курильня опиума, где виднелись скрюченные скелеты с трубками. К прибытию на пятый любовь к приключениям разгоралась заодно с аппетитом. Нам всегда оставляли столик под хлопающим тентом с красивым видом на ночную Гавану. Мальчики заказывали суп из акульих плавников и слушали, как их папа ел обезьяньи мозги прямо из черепа, когда ездил с Марти в Китай.
После ужина Хемингуэй часто водил их в зал «Фронтон» на джай-алай. Оба мальчика любили смотреть, как их знакомые игроки, прыгая на стены, ловят и забивают твердые мячи с помощью пятифутовых сачков – сест – у себя на запястьях. Мячи мелькали так быстро, что были почти невидимы и очень опасны. Не менее интересно было смотреть, как делаются ставки, заключаемые во время всей тридцатибалльной игры. Больше всего детям нравилось, как папа кладет свою ставку в полый теннисный мячик и бросает его букмекеру, а тот тем же манером возвращает квитанцию и ждет следующего броска. Игроки скачут, мячи отскакивают от стен, ставки выкрикиваются, мячики с деньгами летают туда-сюда – не игра, а сплошной восторг, голова кругом. Хемингуэй все это любил.
Я не знал, что значит быть родителем, но начинал думать, что Хемингуэй своих деток очень уж балует. Мальчикам разрешалось пить сколько хочешь и дома, и в ресторане, чем они охотно пользовались. Как-то, часов в десять утра, я читал донесения у гостевого домика и увидел, как Грегори плетется к бассейну.
Хемингуэй уже закончил писать и сидел в тени со стаканом виски с содовой.
– Чем хочешь заняться сегодня, Гиг? – спросил он. – Поедем во «Флоридиту» на ланч? Грегорио говорит, что море неспокойно и рыбачить нельзя – можем для тренировки голубей пострелять.
