– Моя вторая жена, Полина, получает от меня пятьсот баксов в месяц. Свободные от налога. Я мало писал в этом году… почти совсем не писал… деньги берутся из капитала. За десять лет это будет… шестьдесят тысяч. Через пять лет разорюсь к чертям. Вот тебе и успешный писатель.
«Пилар» поскрипывала. Хемингуэй сходил на корму проверить якорь и снова плюхнулся на сиденье в кокпите. Лампа освещала его темные глаза и загорелый нос.
– Марти ничего не смыслит в деньгах. Экономит на мелочах и транжирит большие суммы. Как ребенок – не понимает, что от книги до книги надо на что-то жить. А книги с годами все реже пишутся, Лукас, – если, конечно, писать только хорошие книги.
Несколько минут прошло в молчании – только волны плескали в борт и лодка поскрипывала, как всякое мелкое судно.
– Видел золотую медаль, которую Гиги дали в стрелковом клубе? – спросил он, уже веселей.
– Нет, – сказал я.
– Здорово смотрится. Там надпись: «Гиги в знак восхищения от собратьев-стрелков, Club de Cazadores del Cerro»[41]. Жаль, тебя там не было, Лукас. В девять лет он обставил двадцать четыре взрослых в стрельбе по голубям. Пользовался четырнадцатым калибром, а не двенадцатым, как они. А живых голубей стрелять – это тебе не по тарелочкам бить. В птицу надо не просто попасть, а убить ее с определенного расстояния. Патрик бьет птицу еще лучше Гиги, но делает это так тихо и скромно, без всякой показухи, что никто его не замечает, кроме знатоков и букмекеров, – а Гиги прославился как el joven fenómeno Americano. За день до того, как мы вышли в патруль, в газете его назвали el popularísimo Gigi[42]. El popularísimo Gigi, – с чувством повторил он. – Теперь мне приходится говорить: «Сбегай на почту, popularísimo. Пора спать, popularísimo. Не забудь почистить зубы, popularísimo».
Падающая звезда прочертила след к горизонту. Мы, запрокинув головы, ждали следующей, и небо не заставило долго ждать.
– Хотел бы я поглядеть, как разжигатели войны сами пойдут воевать. Пока меня и моих мальчиков не забрали. Бамби – знаешь, мой старший – точно попадет под призыв. Он купил себе старую машину – весной, в прошлый его приезд, мы только об этом и говорили. Его мать, Хедли, моя первая жена…
Он помолчал, будто потеряв нить.
– Его мать пишет, что Бамби хочет проехать на своем драндулете через всю страну, с запада на восток. Я собираюсь написать ей, что это бессмысленная затея. Резину он сотрет еще на пути туда и все талоны на бензин израсходует. У него даже запаски нет – трансконтинентального перехода эта развалюха не выдержит. Пусть лучше сохранит ее до тех пор, когда вернется с войны… если вернется.
Сообразив, что только что сказал, он осекся, потряс головой и допил свое пиво.
– Вкусная была рыба, Лукас?
– Очень.
– То-то. Хорошая вещь рыбалка, правда? Неохота помирать – с каждым годом мне все больше нравится охотиться и рыбачить. Как будто мне снова шестнадцать. Я написал достаточно хороших книг – могу рыбачить и охотиться в свое удовольствие, а мяч пусть покатают другие. Мое поколение много перенесло. Не умеешь пользоваться жизнью, которая у нас, говорят, одна, – тем хуже для тебя, да и жить тебе незачем.
Где-то впереди плеснула большая рыба. Хемингуэй при свете нактоузной лампы смотрел на меня яркими, но плохо сфокусированными глазами.
– Такое уж мое везение, Лукас. Вкалывал всю жизнь, нажил хреново состояние, и тут-то правительство норовит захапать его себе. Зато в другом повезло… были и хорошие времена, особенно с Хедли. Особенно когда мы были такие бедные, что буквально горшка не имели, куда поссать. Был молод, беден, писал хорошие вещи, сидел с друзьями в кафе до рассвета, пока ребята в белых передниках не начинали поливать тротуар у бистро. Тогда брел домой заняться любовью, попить черного кофе, если он у нас был… и мне весь день хорошо писалось.
Все это время он смотрел в небо, забыв про меня.
– Господи, я всё это помню. Скачки в Энгиене, и нашу первую поездку в Памплону, и чудесный пароход «Леопольдина», и Кортина д’Ампеццо, и Черный Лес. Последние ночи мне не спалось, я лежал и вспоминал всё это. И песни.
У него был приятный тенор.
– Видел моих котов на финке, Лукас? – Он снова смотрел на меня и знал, что я его слушаю.
– Их трудно не заметить.
– Днем их не очень-то видно, но в час кормежки у них прямо миграция. Когда мне не спится, я зову к себе трех котиков и рассказываю им сказки. Перед этим рейсом позвал Тестер, дымчато-серую персианочку, черно-белого Диллинджера – он же Буасси д’Англа – и котенка-полумальтийца Вилли. Рассказывал им про других котов, которые у меня были раньше. Про Ф. Киса и самого большого и храброго кота Муки, который с барсуком дрался. Когда я сказал «барсук», Тестер испугалась и залезла под одеяло.
Мы снова помолчали. Лодка покачивалась, облака застилали звезды. Бриз утих, но волны продолжали накатывать. Москитов не было.
– Не спишь еще, Лукас?
– Нет.
