– Эрнест дал мне прочесть пару страничек из этой книжки – «Лиана», что ли, называется, – продолжал шептать Гест. – Там про мужа с женой, живущих в доме, очень похожем на финку. Муж ходит босой, в шортах, грязный, много пьет, говорит глупости и так далее. Просто зло берет, Лукас. Это она Эрнеста так описывает. И что мы видим? Он устал как собака, живот у него болит, голова гудит после четырнадцати часов на солнце – так нет, читает эту дрянь как настоящую литературу, заметки делает. Использует она его, вот что. – Он испустил долгий вздох. – Знаю, не надо бы все это говорить, но ты ведь живешь на финке, у них под боком. Видишь их и понимаешь, о чем я. – Мое молчание он принял за знак согласия. – Где-то за неделю до этого дурацкого круиза Эрнест попросил меня пойти с ней побегать. Мальчики стреляли по голубям, и он не хотел, чтобы она чувствовала себя одинокой. Бегает она паршиво. Убегу на полмили вперед, потом возвращаюсь, потом опять убегаю…
Мимо пролетела чайка. Гест прицелился в нее из воображаемого ружья.
– И тут вдруг она спрашивает: как я думаю, правильно ли она выбрала мужа? «В смысле? – говорю я. – Хочешь знать, что я думаю об Эрнесте?» А она: «Нет, не о нем, а правильно ли я выбрала». У самой язык на плече, того и гляди упадет, но продолжает: она, мол, выбрала Эрнеста в основном за то, что он такой хороший писатель. «Не великий, – говорит, – но очень хороший», и он, конечно, помог ей вырасти как писательнице и карьере ее помог. «Ну и денег, – говорит, – он заработал много». Знаешь, Лукас, я был в полном шоке. Бездушная, корыстная, эгоистичная стерва. Говорить мне такое про Эрнеста. О любви ни слова – главное, что он ее карьере помог. Сука такая.
Он увлекся и шептал громче прежнего. Хемингуэй спал в каюте с мальчиками, но Геста – по крайней мере, его возбужденный тон – могли услышать в кокпите. Я многозначительно поднял бровь, и он, спохватившись, убавил звук.
– И потом, все в Гаване и Кохимаре знают… все, кроме Эрнеста… что у Марты был роман с Хосе Рехидором.
– С Эль Кангуро? – удивился я.
– Да. С красавцем джай-алаистом. Как раз ее тип. И близкий друг Эрнеста, ублюдок такой. Что за сука.
– Хочешь, сменю тебя? – шепотом спросил я. – День был долгий.
– Не надо, через полчаса Патчи заступит. – Он неуклюже потрепал меня по плечу. – Спасибо, что поговорил со мной, Лукас.
– Не за что, – сказал я и беззвучно спустился по трапу.
Утром мы пошли на юго-запад за Пунта-Матернильос. Кайо-Конфитес и Кайо-Верде растаяли за кормой, на юге виднелись только Кайо-Романо и Кайо-Сабиналь – не столько острова, сколько продолжение побережья. Кабанчик, оставленный в шлюпке, верещал без передышки и сводил нас с ума.
– Давайте я его зарежу и ошпарю, – предложил Фуэнтес. – Это успокоит его, и нас тоже.
– Не хочу разводить грязь на палубе, – сказал Хемингуэй, стоявший за штурвалом в кокпите. – И останавливаться не хочу, чтобы ты мог это сделать в шлюпке.
– А иначе мы все свихнемся еще до пещер.
– Есть одна идея.
«Пилар» повернула на север, к чему-то вроде белого миража в синем море. Это оказался крохотный островок наподобие Кайо-Конфитес, меньше фута над уровнем моря, без всякой растительности. Ни одного клочка суши вокруг больше не наблюдалось. До Конфитес, по моей прикидке, было двадцать пять миль, до кубинского берега – двадцать.
– Его даже на карте нет, – сказал Гест.
– Знаю, но я заметил его во время последнего патруля, и нам он подойдет в самый раз.
– Для чего подойдет?
– Для свинарника. Покажи el cerdo его новый дом, Грегорио. Заберем его вечером или завтра утром, как обратно пойдем.
Фуэнтес сел в «Жестянку» и отвез поросенка на остров. Тот носился из конца в конец, зарывался копытцами в воду, верещал и несся в другую сторону. Мальчики смеялись, глядя на это.
– А что же он там есть будет, папа? – спросил Грегори. – И пить?
– Я велел Грегорио разрубить кокос пополам и налить воды в одну половинку, чтобы животное не страдало до нашего возвращения. Завтра мы его все равно съедим.
– Кокос или поросенка, пап?
– Поросенка.
К пещерам мы пришли в середине дня. Нас сюда направила флотская разведка, и это гарантировало, что миссия окажется, скорее всего, потешной. Хемингуэй зашел в местную деревню спросить, нет ли здесь поблизости больших прибрежных пещер. Конечно есть, сказали ему, это здешняя достопримечательность. Мальчика в возрасте Сантьяго отрядили показать нам дорогу.
В одной миле вдоль берега мальчик показал нам, где бросить якорь. Фуэнтес остался на борту, остальные поочередно переправились в маленькую бухточку. Поблекшая вывеска над белым пляжиком призывала на полуграмотном испанском: ПОСЕТИТЕ ЖИВОПИСНЫЕ ПЕЩЕРЫ, ОДНО ИЗ ЧУДЕС ПРИРОДЫ.
– А cuevas espectacular[46], – проворчал Хемингуэй. Повышенная краснота его щек объяснялась не солнцем, а дурным настроением.
– Мальчишка говорит, что после начала войны здесь туристов не было, – сказал Гест. – Немцы вполне могут ими пользоваться.
– Тут, наверно, полно еды и боеприпасов, – предположил Грегори.
– Главное, чтоб долбаное пиво нашлось, – еще угрюмей Хемингуэя промолвил Ибарлусиа.
