Мальчик повел нас едва заметной тропкой по скалам, в самую большую пещеру. У Хемингуэя был пистолет 22-го калибра, Ибарлусиа взял автомат с лодки, Патрик вооружился старым материнским «манлихером-256». Каменный пол уходил в кромешную тьму, но эхо показывало, что пещера огромная. Из нее веял прохладный бриз, приятный после целого дня на жаре.
– Я фонарь взял, – сказал Роберто Эррера.
– У нас тоже есть фонарики! – заявили Патрик и Грегори.
– Не надо, – сказал маленький кубинец. – Я свет включу.
– Свет? – удивился Хемингуэй.
Зажглись сотни разноцветных лампочек. Они тянулись между сталактитами, как рождественские гирлянды, а одна нитка висела почти в ста футах над нами.
– Ух ты! – воскликнул Грегори.
– Мать твою Исусову, – пробормотал его отец.
– Смотри, папа, – сказал Патрик, забежав вглубь. – Тут начинается узкий ход, он-то, наверно, и ведет в немецкий тайник. Они бы не оставили припасы у входа.
Кубинский мальчик не знал, куда выходит этот туннель, знал только, что «парочки его любят». Там электричества не было – мы зажгли фонари и двинулись узким извилистым коридором. Синмор порезал руку о камень. Гест перевязал его носовым платком, но кровь не остановилась, поэтому они вместе с Эррерой и кубинский мальчик повернули назад.
– Берите сосиски и пиво, устроим пикник на пляже, – сказал, уходя, Гест.
Мы вчетвером пошли дальше. Я смотрел Хемингуэю в затылок – он, неся фонарь, пригибался под сталактитами, стараясь не отставать от сыновей. Местами нам приходилось ползти по грязи или мокрому камню или огибать водоемы – мелкие или бездонные, неизвестно. Мне казалось, что мы уже несколько часов идем, ползем и протискиваемся. Зачем Хемингуэю все это?
Хороший вопрос. Он позволил мне понять кое-что в этом человеке, смешивающем реальность с фантазией. Он был на войне и знал, что его старший сын определенно на нее угодит – а может, и средний с младшим, если она затянется. Потому и устраивал мальчикам приключения из детских книжек в это последнее лето, пока суровая реальность войны еще не завладела Америкой. Хитрая Контора, морские патрули – всем этим он преображает страшную мировую войну в нечто романтическое, немного опасное, но очень далекое от грязи, вульгарности и трагедий военных будней.
А может, он просто тронутый.
Меня уже разбирала злость, но тут Грегори закричал:
– Папа! Папа! Тут совсем узко. У´же, чем люк на «Пилар». Спорю, это и есть вход на их тайный склад!
Мы присели у крошечного отверстия. Ход от него шел куда-то вниз, и главный коридор здесь заканчивался.
– Пролезешь, Лукас? – Хемингуэй, лежа на животе, посветил вниз фонариком. Проход поворачивал влево и сужался еще больше.
– Нет, – сказал я.
– Давай я, папа! – вызвался Патрик.
– И я! – подхватил Грегори.
– Ладно, мальчики. – Хемингуэй вернул фонарик младшему сыну. – Ты, Гиги, самый маленький – лезь первым. Если он застрянет, Мышка, вытащишь его за ноги.
– Можно я пистолет возьму, папа? – спросил Патрик.
– Тебе понадобятся обе руки, а в заднем кармане его может заклинить. Я подам его тебе, если надо будет.
Патрика это разочаровало, но он не спорил.
Хемингуэй потрепал обоих по спине.
– Дойдите до конца, мальчики, – если там есть конец. Удачи. Я знаю, вы не сдадитесь. Вы же понимаете, как нам важно найти этот склад.
Они кивнули – их глаза блестели в фонарном свете. Грегори пролез в дыру и пропал, Патрик полез за ним. Хемингуэй окликал их, пока они не скрылись из виду; слышно было только Патрика, а потом стало совсем тихо.
Хемингуэй прислонился к стенке, очень довольный собой. Я различал лопнувшие сосуды на его носу и щеках – на солнце их обычно не видно.
– А если они застрянут? – спросил я.
– Тогда им, похоже, каюк, – невозмутимо ответил он. – Но я их представлю к Военно-морскому кресту.
Я покачал головой. Мы впервые оказались наедине с тех пор, как я перехватил те радиопередачи, но сейчас, похоже, был неподходящий момент, чтобы ему о них говорить. Если Хемингуэй запросто смешивал реальность с фантазией, то я предпочитал, чтобы они существовали раздельно.
Десять минут спустя внизу зашуршало и показались подошвы теннисных туфель Патрика. Мы вытащили сначала его, потом Грегори – взволнованных, исцарапанных, в грязи с головы до ног. Грегори, в порванных шортах, держал что-то, завернутое в его клетчатую рубашку. Сверток позвякивал.
– Мы дошли до самого конца, папа! – громко говорил младший, порождая гулкое эхо. – Дальше даже мне не пролезть. Думал уже, зря лезли, но потом я нашел вот это!
– Да! Я помог ему завернуть, – вступил Патрик. – Думали, там пусто, но вот нашли!
Грегори дрожащими пальцами развязывал сверток.
– Молодцы! Молодцы! – твердил Хемингуэй, волнуясь ничуть не меньше, и лупил сына по спине, мешая ему. – Ты не подвел, Гиг!
Я почувствовал себя взрослым, ввязавшимся в детскую игру.
Грегори вытащил на свет четыре грязные бутылки коричневого стекла.
– Это немецкое пиво, папа. – Патрик соскабливал грязь с бутылки. – Мы фонариком посветили. Правда немецкое!
Хемингуэй посветил большим фонарем, и у него вытянулось лицо.
