Я сидел за машинкой в гостевом домике и перечитывал свой доклад. Отправлять его я, конечно, не собирался – я и написал-то его потому, что всю ночь дул виски, – но мне доставляло удовольствие перечитывать это при свете дня, особенно место насчет директорского спарринга. Перед тем как сжечь написанное в большой пепельнице, я подумал: может, Хемингуэй чувствует как раз это, когда пишет выдумки вместо фактов? Хотя нет: я ведь ничего не выдумывал.
Я положил две страницы реального рапорта в манильский конверт, сунул револьвер сзади за пояс брюк, под рубашку, и пошел в большой дом перед тем, как ехать на встречу с Дельгадо.
После вчерашнего дождя настало прекрасное воскресенье. Небо прояснилось, с северо-востока дул ровный пассат, колыша королевские пальмы. Снизу слышались крики: там шел матч между «Звездами Гиги» и другой командой, «Лос Мучачос». Одного из мучачос недоставало, но про Сантьяго никто не спрашивал – его заменил кто-то другой.
Сантьяго мы похоронили вчера, в субботу, в тот же день, как нашли. Простой сосновый гроб зарыли на кладбище для бедных, между старым виадуком и дымовыми трубами гаванской электростанции. Нас было трое: Хемингуэй, я и старый могильщик, которому мы хорошо заплатили за гроб, взятый в городском морге, и участок для захоронения.
Даже негритенок Октавио, друг Сантьяго, нашедший его тело, не пришел на эти поспешные похороны.
Когда гроб опустили в могилу, настала неловкая пауза. Могильщик снял шляпу. Дождь стекал по его голому черепу и морщинистой шее. Морская фуражка Хемингуэя осталась на месте, и дождь стекал с ее козырька. Хемингуэй посмотрел на меня. Мне нечего было сказать, и он стал говорить сам, чуть слышно – его заглушал стучащий по листьям дождь.
– Этот мальчик не должен был умирать. Я позволил Сантьяго вступить в нашу… – Он посмотрел через плечо на могильщика, не подымавшего слезящихся старческих глаз от земли. – В нашу команду. Каждый раз, как я заезжал во «Флоридиту» перед визитом в посольство, меня окружали мальчишки. Они попрошайничали, рвались почистить мне туфли, предлагали попользоваться своими сестрами. Уличные мальчишки, оборванцы, отверженные. Родители бросили их, или умерли от туберкулеза, или упились до смерти. Сантьяго был среди них, но никогда не протягивал руку и не набивался почистить обувь. Вообще ни слова не говорил. Держался в задних рядах, а когда мой «линкольн» трогался с места и все другие мальчишки занимали свои посты на углах, бежал рядом с ним. Ничего не просил, не смотрел на меня, просто бежал. До самого посольства или до главной улицы. – Писатель помолчал и сказал, не меняя тона: – Ненавижу эти сраные трубы. Весь город от них воняет, когда ветер с гор. Спи спокойно, юный Сантьяго Лопес. Мы не знаем, откуда ты родом, не знаем, куда ты ушел. Знаем лишь, что туда уходят все люди и когда-нибудь уйдем мы. – Он снова посмотрел на меня, будто стесняясь таких слов, и стал продолжать: – Несколько месяцев назад, Сантьяго, мой старший сын Джон, Бамби, заговорил со мной о смерти. Он сказал, что не боится идти на войну, но боится, что будет бояться смерти. Я рассказал ему, как боялся спать без света, когда меня ранило в 1918-м, – боялся, что умру внезапно, во сне. Но мой друг, храбрец Чинк Смит, как-то процитировал мне Шекспира, и эта цитата мне так понравилась, что я попросил его ее написать, выучил наизусть и носил с собой, как невидимую медаль святого Христофора. Это из второй части «Генриха IV»: «А вот мне, ей-богу, трын-трава. Двум смертям не бывать, одной не миновать. Все мы в долгу у Бога. Ежели мне судьба, стало быть, судьба, а ежели не судьба, значит, не судьба»[47]. Такая, значит, твоя судьба, Сантьяго Лопес. Ты умер как настоящий мужчина, и не важно, в каком возрасте ты уплатил Богу свой долг.
Он отошел, а старый могильщик сказал по-испански:
– Нет, сеньор. Надо сказать что-то из Библии, прежде чем предать ребенка земле.
– Это обязательно? – спросил Хемингуэй почти весело. – Разве недостаточно сеньора Шекспира?
– Нет, сеньор. Надо из Библии.
– Ну, раз necesario… – Он взял в руку комок земли. – Тогда из Экклезиаста. «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки. Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит». – Он бросил землю на гроб и посмотрел на могильщика. – Теперь хорошо?
– Sí, сеньор.
Когда мы ехали с похорон в вечерних сумерках, под дождем, Хемингуэй спросил:
– Так почему я не должен убивать лейтенанта Мальдонадо?
– Потому что это, может быть, и не он.
– Кто же еще? Ты сам говорил, что на прошлой неделе агент 22 следил за Бешеным Конем.
– Не называй его так.
– Как? Бешеный Конь?
– Агент 22.
– Хорошо. Кто еще, кроме Мальдонадо?
– Я велел Сантьяго не следить за ним, пока мы в море… вообще ни за кем не следить. Не думаю, что он нарушил приказ.
– Он мог поручить слежку кому-то другому.
– Нет. Октавио нашел его на дороге. В одной из хижин, к которым она ведет, Сантьяго жил с матерью. Когда она умерла, он ушел оттуда, но иногда ночевал там, когда в городе становилось опасно, – так говорит Октавио.
