– Ну все так все, – мирно согласилась я и позвонила Папазяну: – Этого обратно, давайте следующего.
Следующим вошел Рамзан, который с порога выпалил:
– Отрубил топором левую руку, труп увязал в простыню, отвез и бросил в Осиновец, – и немедленно спросил: – Позвольте с невестой попрощаться?
Я признала:
– Кратко, четко, но непонятно. Нужны детали. Труп-то откуда взялся?
– То есть? Как откуда? – переспросил он, явно сбитый с толку. – К стенке был пришпилен.
– Чем?
– Кортиком.
– Что за кортик?
– Не знаю. Офицерский, наверное. Витая ручка, с фашистским орлом.
– Острый, наверное?
– Очень. И глубоко сидел, я еле его из стены вынул…
– Хорошо. Давай еще разок, но сначала. Итак, вы компанией приехали в коттедж, так?
Он кивнул.
– Пили-гуляли, парились в сауне?
– Да. Верно.
– Потом пошли спать.
– Ну… да.
– Куда пошли, с кем?
– Мы с невестой на второй этаж, в одну из спален.
– А труп-то где был?
– На первом.
– И как ты на первый этаж попал?
– Я услышал возню, потом грохот, затем как Матвей ругался. Ну и спустился.
– А невеста?
– Спала.
– Вот так и спала? – прищурилась я. – Шум, грохот, ругань – а она почивает себе.
– Спала, – точь-в-точь как Матвей заявил и этот – упрямо и безапелляционно.
«Ну-с, попробуем зайти с другой стороны».
– Рамзан, нехорошо так неталантливо врать.
Он молчал, опустив глаза.
– Я знаю, кто твой отец.
– Я тоже, – огрызнулся Рамзан, не поднимая головы.
– Тогда ты тем более должен понимать, что в твоих собственных интересах говорить правду, причем всю.
Рамзан заверил, что со своими интересами сам разберется:
– А отец мой, если вы его на самом деле знаете, в это дело вмешиваться не станет. И правильно сделает. Потому что больше того, что сказал, мне сказать нечего.
«Ой, напутала Нинка с тем квестом. Что-то не топят они друг дружку. По ходу, квест на сокрытие трупа сплотил их куда больше, чем просто беготня по этажам в поисках чего-то там».
Но мне-то нужно совсем другое. Может, хотя бы «двуличная сволочь» оправдает надежды?
Сначала все вроде бы пошло хорошо: Алик вошел, вежливо поздоровался, присел, сложив ручки на коленки, у стола. И принялся преданно взирать голубыми глазками.
«Господи, сделай так, чтобы я не ошиблась в нем. Пусть он окажется именно тем, кем кажется, сверхчеловеком по ту сторону добра и зла!» – взмолилась я.
И начала издалека:
– Алик, могу ли я быть с вами откровенной?
Он некоторое время смотрел на меня каким-то масленым, ласкающим и липким взглядом, о чем-то размышляя, потом все-таки разрешил:
– Конечно.
– За неполный час я услышала столько детской, наивной лжи, что просто вынуждена просить вас говорить чистую правду. Никаких расписок, никаких предупреждений и угроз. Помогите мне просто узнать правду.
Он сокрушенно склонил голову, как бы сочувствуя: да вот, ничего не поделаешь, с кем приходится заниматься.
– Ложь недостойна человека.
– Ложь – это инструмент защиты, – подхватила я, – а если не виноват, то от чего защищаться?
– Вы правы.
– Я уже знаю, что вы принимали участие в сокрытии трупа. Но знаете ли вы, кто ее убил?
– Нет.
– А вам хотелось бы знать?
Вознесенский подумал и сказал:
– Она вела такой образ жизни, что ей рано или поздно бы отрезали голову. Не я, так кто-то еще. Не мертвой, так живой.
Если бы сейчас он выпорхнул в окно, сделал пару кругов над городом, обдавая машины пометом, я бы и то удивилась меньше. С другой стороны, он откровенен, стало быть… а если подставиться? Пусть поймет, что он на голову меня выше и умнее.
– Простите меня, Алик, я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, говоря об образе жизни Ольги.
У него аж рот дернулся, но он сдержался и лишь с легкой укоризной заметил:
– Разве можно так… сами же сказали, что лгать нехорошо. А с Ниной вы общались, значит, должны знать, что я в виду имею.
– Глупо получилось, – с готовностью покаялась я, – но ведь о ее второй жизни вроде бы никто не знал.
Он смотрел на меня с такой ужасной ласковостью, что мне захотелось немедленно покинуть помещение. Или вымазать лицо сажей. Такой взгляд пристал бы более какому-нибудь маньяку-потрошителю, но не студенту-отличнику-старосте.
– Я знал.
Я по возможности достойно выдержала этот ужасный взгляд и, изобразив крайнюю заинтересованность, максимально волнительно выдохнула:
– А вы… не просветите меня?
– Легко, – интимно понизив голос, пообещал он. – С самого начала нашего знакомства я был уверен, что выбранная Ольгой линия поведения – карнавальный костюм. Наивному Демидову или недоумку Рамзану можно было бы отвесить подобной клюквы. Мне – нет. Манера смотреть, говорить, одеваться, жесты – правду тела не скроешь. Вы согласны?
– Абсолютно.
– Некоторое время я наблюдал за ней и ее контактами в соцсетях, совсем немного – за ее передвижениями. Между нами, мне удалось какое-то время бить ее в ее же собственной игре.
– Это каким образом? – заинтересовалась я.
– А я гомосексуалиста разыгрывал, – легко признался Вознесенский, – в гостях у ее предков побывал, был допущен в гардеробные и примерочные, узнал о ней массу нового, как женщина женщине, антре ну…
– То есть у вас были тесные дружеские отношения.
– Почему же только дружеские? – удивился он.
