– Карабин отдай, – потребовал он.
– Скажи спасибо, что живым уходишь, – неприязненно бросил в ответ Лопатников.
– Слушай, мужик! – Коля Колыма очень редко употреблял это слово, даже когда разговаривал не с блатными, и оно значило, что он разозлен до предела. – Ты реши, веришь дочке или нет! Если веришь – отдай карабин и скажи спасибо. А если нет – прикажи своим шестеркам нас пристрелить!
– Ну-ка, ну-ка, – неожиданно заинтересованным голосом сказал Лопатников, внимательно вглядываясь в лицо Колымы. – Сделай-ка еще раз такую же гордую и несгибаемую рожу! Кажется, я тебя узнал, синий! Ты случайно на семнадцатой зоне под Ягодным не сидел? Шестой отряд, если не ошибаюсь!
Колыма промолчал. Отрицать было глупо – у бывшего начальника ИТУ явно была хорошая память на лица. Он и сам узнал бывшего «Хозяина», как только увидел, но надеялся, что тот его не вспомнит – сколько через его зону зэков прошло? Но вот не поперло!
– Та-а-а-ак, интересно, – протянул Лопатников. – Как же твоя фамилия? Семенов? Симонов? А! Вспомнил! Степанов! Николай Степанов, он же Коля Колыма! Помню, у меня с тобой немало геморроя было. Надо же, а я вот как раз только что из Магадана вернулся, новости все знаю. Представляешь, Антон, – Лопатников повернулся к начальнику охраны прииска, – тут две недели назад двое зэков из «блондинки» сбежали при пересылке. И один из них как раз Степанов. Я же сразу подумал, что где-то совсем недавно эту рожу видел! По телику гоняли фотографии разыскиваемых лиц!
– Ну и что? Тебе не один хрен? У тебя на прииске половина народу в розыске числятся, – сказал Колыма.
– Это дело другое... – хмыкнул Лопатников.
– Папа, отпусти их! – Даша заглянула отцу в глаза. – Ну как ты можешь, он же мне жизнь спас!
– Я вот не пойму, дочка, что ты этих уголовных рож так выгораживаешь? – спросил Лопатников. – Даже если на тебя и правда медведь напал, а этот герой его пристрелил, думаешь, он это по доброте душевной сделал? Если бы мы не подоспели, они бы тебя изнасиловали и следом за медведем в речку бросили.
– Нет! Папа, нет!
Лопатников задумчиво покачал головой. Чем больше его дочь заступалась за этих синих, тем подозрительнее ему казалась ситуация. Беглых уголовников он хорошо знает – им только насилие подавай. Скорее всего они и правда запугали Дашу, и она теперь вынуждена их выгораживать. Мало ли что можно неопытной девчонке наплести – про корешей на свободе, про то, что сами отомстят, когда откинутся. Уголовники на это мастера. А зачинщик наверняка этот Колыма – раз ружье у него в руках было.
Поколебавшись еще несколько секунд, Лопатников принял решение.
– Свяжите их, – приказал он охранникам.
– Папа! Ну зачем?! Отпусти их! – крикнула девушка, но этим только укрепила подозрения своего отца.
Балякин тем временем поднял автомат и направил его на Колыму.
– Будешь рыпаться – прострелю ногу, – предупредил он блатного. – Парни, вяжите его.
Один из охранников осторожно подступил к блатному, второй в это время держал под прицелом Черепа.
– Имей в виду – штучки с заложником не прокатят, – сказал Колыме Лопатников. – Если ты кому из моих парней нож к глотке приставишь, то тебе это ничем не поможет. Только умирать будешь очень погано.
Колыма понимал, что шансов нет, и поэтому, когда его связывали, сопротивляться не пытался. Как и большинство блатных, он был фаталистом, и когда судьба отворачивалась от него, принимал это спокойно. Через пять минут руки у обоих были связаны за спиной, и их тычками погнали в сторону «дикого» прииска.
– Ну что, допомогался? – тихо прошипел Череп Колыме. – Тоже мне, защитничек! Трахнули бы мы эту дуру – нас бы прирезали. Спасли – тоже прирежут. Где справедливость?!
Колыма молчал. Ему было что ответить, но он считал, что сейчас для этого не место и не время.
Вездеход с охотниками из Магадана прибыл на место, когда сумерки уже окончательно сгустились. Менты очень быстро разожгли костер, развели спирт из канистры и, велев шоферу заняться шашлыком, принялись культурно отдыхать. Захарович пил и веселился вместе со всеми, но при этом постоянно помнил, что он поехал не на отдых. Сегодня в заранее оговоренное время ему предстояло идти на встречу с младшим Лопатниковым. А потому, когда все прочие опрокидывали по сто грамм, москвич выпивал меньше пятидесяти и притом обильно закусывал. В результате через полтора часа он остался у костра единственным трезвым человеком, а еще через полчаса и единственным бодрствующим.
Такое положение вещей устраивало Захаровича как нельзя больше. Сейчас ему было необходимо поговорить по рации с Магаданом, и посторонние уши были ему ни к чему. Окончательно удостоверившись, что все остальные спят, он двинулся к вездеходу, в котором осталась рация. Но поднявшись к люку, он заметил рядом какое-то движение. «Тьфу ты! Это же водила, – подумал Захарович. – Его-то господа офицеры с собой пьянствовать не посадили!»
– Слышь, парень, – с широкой улыбкой проговорил Захарович, старательно растягивая гласные, чтобы быть похожим на вдрызг пьяного. – А чего ты тут сидишь, такой скучный! Ик... Иди вон к костру, прими сто грамм.
