− Ща запущу бокалом по лбу – снова Таньку звать будем на перевязку!.. Семьдесят четыре! Ну хам! Ладно, проехали. Давай ещё, что ли, по одной! Сань, прости старую училку! Я же прямая, как бронетранспортёр! – она возвращается к столу, хватает бутылку и сама наливает почти по полбокала, – В Питере пить или как?
Они оба выпивают до дна. Тамара думает о том, что у неё мог бы быть сын примерно Сашкиного возраста и тогда бы она, наверное, только и думала, как бы его женить. А так нет сына – и думать об этом не надо. Как в той песне: “Если у вас нету тёти…” Сашке кажется, что его сейчас просветили насквозь и что ещё пара бокалов – и Тамара вывалит ему про кулинарные способности его жены.
− Значит, вы делегировали полномочия Татьяне Олеговне и хотите отсидеться в тылу?
− Ну вот ты чего меня сейчас мордой об стол? Мстишь, что ли? – Тамара снова затягивается, – Вон, борща лучше ещё возьми. Борщ-то как, удался что ль?
− Борщ что надо! – Сашка подхватывает тарелку и наливает добавки, – Настоящий…
Он снова рьяно принимается есть.
− Знаешь, что я тебе скажу, Санечка? Я тут недавно, ещё до того, как рухнуть, переходила дорогу. И прямо передо мной по зебре шла мама с коляской. Ребёнку года два, не больше. И тут из-за угла выруливает какой-то внедорожник, похожий на трактор, и проносится в двух сантиметрах от коляски. А потом ещё останавливается, оттуда высовывается рожа метр на метр и начинает материться. Я только открыла рот, чтобы ответить этому мудаку, – он даёт по газам и уезжает. А на заднем стекле красуется: “Спасибо деду за Победу!” Видел бы дед этого ублюдка!
− Я в своё время хотел написать сзади: “Любимая, спасибо за сына!” Но как-то передумал.
− Слава богу! Так ты понимаешь, этот мудак Девятого мая поедет на марш с портретом своего деда или на Пискарёвку возлагать цветы. И ещё в телевизор попадёт. И все будут думать: какой чудесный внук! Помнит и войну, и своего деда-фронтовика не забывает…
Пока Тамара тушит сигарету, Сашка доедает борщ.
− А у вас кто воевал?
− И отец, и дед. И дядьки оба. А матушка в совхозе вкалывала за Охтой. Там, где сейчас Ржевка – Пороховые. Капусту сажали, картошку. Городские у Эрмитажа и Исаакиевского, а они там, на полях, и всё в город, всё в город, себе – почти ничего… Она девчонкой ещё совсем была. Ей одиннадцать только исполнилось, когда война началась. – у Тамары дрожит голос, и, словно пытаясь скрыть это, она тут же начинает кашлять.
− Вы тоже коренная?
− Кореннее некуда! Я родилась на Охте. Правобережная я. Вот и живу всю жизнь на правом берегу…
− На Пискарёвку ездили в детстве?
− А то! Каждый год. И сейчас стараюсь ездить. Только не в сам День Победы, когда там яблоку упасть негде, а на следующий или, наоборот, накануне. Пискарёвка – тоже моя планета, мой Правый берег…
Иногда Тамара меняла матёрый холостяцкий слэнг на что-то возвышенное, даже немного поэтическое, как будто после отборного тяжёлого рока вдруг включили медленную балладу. Сашка хорошо представлял её лет тридцать назад, на острие исторического слома, на битом щербатом поребрике, с гитарой в руках, где-нибудь на той же Охте, на Пискарёвке, на соседней Богословке, в этом культовом рокерском месте, или в неуютных дворах у Финляндского вокзала, где формировалось её правобережное мировоззрение.
− А чем вам левый берег не угодил?
− Терпеть не могу! – отрезает Тамара, – Нет, ну, то есть, центр – это само собой, куда ж без него? А вот всё, что южнее Обводного, – Купчино, Автово, Юго-Запад… Брр!
− У меня прабабка говорила: это не я в город пришла, это он сам ко мне пришёл… Всю жизнь в деревне и прожила, хотя по паспорту была – ленинградка. Блокадница…
Несколько мгновений они молчат, словно каждый высадился на свой берег, тронул ногами свою планету, впрочем, у планет этих – общая галактика, продуваемая сырым атлантическим ветром, пронизанная сосновыми корнями. Тишину нарушает Тамара.
− Мне иногда так стыдно перед блокадниками, что я готова броситься в окно вниз головой…
− За “спасибо деду?..”
− За георгиевские ленточки чуть ли не в ноздрях, за пилотки на этих пигалицах, которые снимают себя на телефон и выкладывают в интернет, за эти, как их, блядь… инсталляции в виде бидонов и кусков блокадного хлеба, за семейные фотосессии “в стиле Великой Отечественной”. Уж на что я не любила совок, но при совке такого ублюдства не было!
− Тогда ветеранов было больше. Кто бы посмел при них хлеб с бидоном в школу таскать?
Тамара машет рукой, затем тянется к бутылке и закупоривает её.
− Хватит, пожалуй. Тебе особенно. А то и на ощупь дорогу не найдёшь.
− Находил и не раз…
− Ну, ты уж тут не геройствуй. А то прав лишат – кто мне будет продукты возить? – она опять хрипло хохочет и кашляет.
− У меня всё схвачено. Я же бандюган! – он тоже хохочет, быдловато и развязно. Алкоголь уже немного затуманил его взгляд.
− А что я потом Таньке скажу?
Сашка чувствует, что краснеет с головы до пальцев на ногах.
− Скажете: не вписался в поворот. Не обессудь.
− Убери-ка бутыль, а то вон Юрка тебя уже осуждает! – она кивает на портрет Шевчука, взирающего со стены, будто лютеранский пастор.
