Комендань полностью

Через несколько дней она впервые привела домой другого мужчину. Сусанна убей не помнит, как его звали. Голова старается забыть то, что не следует запоминать. Помнит только гимнастёрку цвета хаки, высокие сапоги, начищенные до блеска, и какой-то хищный взгляд, от которого Сусанна пряталась, как могла. Зато мать, наоборот, крутила с ним вальсы под патефон и что-то выпивала – кажется, то, что он приносил с собой. С папой он ни шёл ни в какое сравнение.

"Зачем ты его пустила?"

"Ты задаёшь слишком много вопросов".

"В следующий раз я его не пущу!"

Катри смерила дочь взглядом сверху вниз и промолчала. Впрочем, чужак и сам больше не появился, а вскоре мать привела другого.

"У меня нет семьи. Осталась одна дочь, но эту войну кто-то из нас не переживёт. Так мне подсказывает моё мироощущение (…) Я была верной женой, но теперь поняла, что это был какой-то плен, будто все эти годы я прожила взаперти. И вот теперь все мы здесь взаперти, все три миллиона человек (…) Хочу хоть в чём-то чувствовать себя свободной, это, видимо, на уровне инстинкта: жрать нечего – так хоть сделай вид, что ты ещё не забыла, что такое праздник, гости (…) Соседи косятся на меня ещё больше, чем раньше. Но они и раньше за глаза называли меня "финской шлюхой". Но я-то знаю, что дело здесь отнюдь не в блядстве. 

2 ноября 1941"

Ближе к Новому году мать, наконец, сделала свой относительно долгосрочный выбор. В доме появился Валера. Высокий, усатый, волосы светлые, но темнее, чем у папы… Поначалу приходил с перебинтованной рукой. Первое, что он сделал, – починил кухонный стол, у которого шатались ножки. В своё время этим занимался папа, и у Валеры, кажется, получалось не хуже. Затем он поправил комнатную дверь, которая скрипела и шаркала об пол. Наблюдая за тем, как высокий тощий мужик, кинув на мамин диван шинель, возится с дверью, Сусанна поняла, что папа не вернётся сюда никогда – и не важно, что там будет на войне. Последнее письмо от него, кажется, пришло в конце той самой зимы. Валера, хоть и не был лётчиком, но, как сначала думала Сусанна, был связан с самолётами: не то загружал-разгружал, не то ремонтировал. И это оказалось его непотопляемым козырем: ему перепадало с “большой земли” куда больше, чем простым смертным. А через него – и Сусанне с матерью. В доме время от времени начала появляться тушёнка. Сначала Катри тщательно прятала банку, растягивая содержимое на несколько недель, затем стала понемногу делиться с соседями, за что снискала не то чтобы уважение, а какое-то чудовищное раболепство, со слезами и чуть ли не целованием рук. Но Сусанна чувствовала: даже после этого её мать не перестала быть “чухонской шлюхой”, которая спит с военным за жратву.

“21 декабря 1941

…с Валерой познакомились там же, где и со всеми: в больнице. Ранение у него было лёгкое, по нынешним временам и не ранение вовсе: при обстреле слегка царапнуло руку. Ну, правда, задело артерию, так что крови было прилично. Перебинтовала – и забыла. А он, оказалось, не забыл (…) Пришёл, починил стол на кухне, принёс сухарей (…) Говорит: мы финнов бьём у Сестрорецка. Но ты, говорит, своя, советская… А я думаю: если скажу, что у меня родственники по ту сторону финского фронта, сразу убьёт или сначала устроит допрос с пытками?”

Именно от Валеры Сусанна впервые услышала про Комендантский аэродром. Он говорил, что финны, которые стояли на Карельском перешейке, ведут себя слишком тихо, но именно от них ждут самых больших неприятностей.

“Почему это?” – спросила Катри, хрипло смеясь.

“Потому что злейшие враги – тихони”, – он слегка шлёпнул её по заднице и поцеловал в шею.

“Ай, усами не коли!” – вскрикнула Катри.

− Эт где тебя так? Свои, что ли? – Тамара подаётся вперёд, навстречу вошедшему в комнату Сашке. Как и у Тани, у него тоже есть ключ “для ходок”. Но сегодня ещё и шея перебинтована.

− Свои в доску.